Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

– Тёркин!!! – радостно заорали, зарукоплескали слушатели-бойцы. – Еще давай! Еще!
Твардовский отмахнулся от настырного дыма, который вдруг повалил из трубы, как из паровоза, – это повар подбросил дровишек. Стихи стихами, а кашу варить надо.
– Ну, тогда слушайте то, что сегодня написал, в вашем городке.
 
 
По дороге на Берлин
 
Вьется серый пух перин.
 
 
 
Провода умолкших линий,
 
Ветки вымокшие лип
 
Пух перин повил, как иней,
 
По бортам машин налип.
 
 
 
И колеса пушек, кухонь
 
Грязь и снег мешают с пухом.
 
И ложится на шинель
 
С пухом мокрая метель…
 
 
Твардовский запнулся, пригладил волосы, оглядел с высоты подножки площадь и дальше повел речь о том, что стояло перед глазами:
 
 
Скучный климат заграничный,
 
Чуждый край краснокирпичный,
 
Но война сама собой,
 
И земля дрожит привычно,
 
Хрусткий щебень черепичный
 
Отряхая с крыш долой…
 
 
 
Мать-Россия, мы полсвета
 
У твоих прошли колес,
 
Позади оставив где-то
 
Рек твоих раздольный плес.
 
 
 
Долго-долго за обозом
 
В край чужой тянулся вслед
 
Белый цвет твоей березы
 
И в пути сошел на нет.
 
 
 
С Волгой, с древнею Москвою
 
Как ты нынче далека!
 
Между нами и тобою —
 
Три не наших языка…
 
 
Лунь слушал, поражаясь давно неслыханной чистоте русской, да еще поэтической, речи. Так просто, без напряга, лил этот круглолицый подполковник свою песнь. «Ленин с броневика вещал, – усмехнулся он. – А этот с полевой кухни к массам обращается. И ведь как слушают! Любой вождь позавидует!»
 
 
Поздний день встает нерусский
 
Над немилой стороной.
 
Черепичный щебень хрусткий
 
Мокнет в луже под стеной.
 
 
 
Всюду надписи, отметки,
 
Стрелки, вывески, значки,
 
Кольца проволочной сетки,
 
Загородки, дверцы, клетки —
 
Все нарочно для тоски…
 
 
Лунь посмотрел вокруг глазами подполковника, и вдруг ему открылось чужое зрение: «да как же он раньше этого не замечал?! Вот же, приехал откуда-то этот круглолицый и сразу же перенес все эти приметы здешнего бытия в свои стихи! Вон же они – и стрелки, и вывески, и значки, и даже кольца проволочной сетки! И все нарочно для тоски. Лютой тоски… Как же он это почувствовал?! Да еще передал всем – от сердца к сердцу…»
 
 
Мать-земля родная наша,
 
В дни беды и в дни побед
 
Нет тебя светлей и краше
 
И желанней сердцу нет.
 
 
 
Помышляя о солдатской
 
Непредсказанной судьбе,
 
Даже лечь в могиле братской
 
Лучше, кажется, в тебе.
 
 
 
А всего милей до дому,
 
До тебя дойти живому,
 
Заявиться в те края:
 
– Здравствуй, родина моя!
 
 
Солдаты захлопали не в лад. Кто-то крикнул в честь автора «ура!» И восторженный клик этот тут же подхватили в полсотни глоток. И Лунь заорал тоже. Твардовский слез с подножки, надел фуражку и взял под козырек своим слушателям.
 
* * *
Лунь принес домой целый котелок неостывшей еще гречневой каши. Он распустил ее в кипятке и получился суп, которого хватило на троих. Мария воспрянула духом и от горячей еды, и от хороших новостей. Шутка ли – в такое время получить работу?! Да еще с продовольственным пайком…
В комендатуру Лунь являлся точно к восьми утра и сразу же принимался за дело: переводил объявления, приказы, допрашивал в присутствии коменданта немецких солдат, захваченных с оружием в окрестных лесах, переводил сообщения и просьбы оставшихся в городе специалистов по муниципальному хозяйству. Комендант – Иван Матвеевич Окунев, бывший директор сельской школы из Краснодарского края, – во все проблемы вникал ушло и дельно. Лунь же в конце рабочего дня получал свой честно заработанный паек: буханку серого хлеба, банку тушенки и стакан крупы – пшенки или гречки. А также шесть кусочков пиленого сахара. В день, когда Германия подписала капитуляцию и весь Фридлянд громыхал радостной пальбой из всех видов стрелкового оружия, комендант вручил Луню две бутылки: одну – с водкой, другую – с подсолнечным маслом. Лунь честно выпил за Победу, объявив Марии и дяде Паулю, что пьет за окончание войны и избавление Германии от Гитлера. Дядя Пауль охотно поддержал его, Мария тоже пригубила «русский шнапс» и нашла его слишком крепким.
Так или иначе, теперь уже начиналась совершенно новая жизнь – абсолютно для всех.
  
Глава седьмая
 
На круги своя…
 
К лету 1946 года Фридлянд стал заштатным городишком Кёнигсбергской области и вошел в состав Советского Союза. Впрочем, коренным его жителям, немцам, еще разрешался переезд в Германию как Восточную, так и Западную после соответствующей проверки на денацификацию. Мария умоляла мужа уехать в Берлин, и Лунь, почтя это за благо, подал заявление на выезд. В тот же день его пригласил к себе комендант и стал просить остаться еще на полгода, поскольку не мог себе пожелать лучшего переводчика.
– Всего полгода, – упрашивал Иван Матвеевич, – пока я еще здесь. А потом вместе уедем: вы – в Германию, я – в Россию. Обещаю вам оформить ваши документы без проволочек и без проблем. Побудьте еще немного. Без вас, как без рук!
Комендант и жалованье обещал прибавить. Лунь согласился. Но через три дня капитан Окунев пригласил Луня в кабинет и, чем-то весьма расстроенный, сказал:
– С вами хочет побеседовать один человек, – при этом деликатно вышел, оставив своего незаменимого переводчика наедине с другим капитаном – с эмблемами танкиста на золотых погонах.
– Антон Сергеевич, – не по-военному представился танкист и сделал добрые глаза. – Слышал о вас много хорошего от нашего коменданта. Я понял, что вы хотите уехать в Берлин, а Иван Матвеевич вас отговаривает. Где вы собираетесь жить в Берлине?
– Во Фронау. У нас там дом.
– Замечательно! – почему-то обрадовался капитан. – Прекрасный пригородный район. Правда, теперь там весьма плотно обосновались американцы… Я бы мог помочь ускорить ваш отъезд, если бы и вы согласились помочь мне, точнее, нам. Для вас, наверное, не секрет, что в Западном Берлине сейчас много американских военных частей. Нам сейчас очень важно знать, где именно они расположены и что из себя представляют…
 
Капитан внимательно заглянул в глаза собеседнику. Лунь с трудом удержался от улыбки: его вербовали! Предлагали поработать на родной Разведупр, на который он и без того проработал столько лет! Нет, нет, конечно же, вербовали не его, а немецкого гражданина Вебера, но в итоге же – все равно его, Луня! Забавная ситуация!
– А если мною заинтересуются американцы? – с напускной робостью спросил он.