Суд
— Но на больных-то ногах. Ну ладно, расскажите, какое вы там в институте проходили лечение?
Молчание довольно длинное, терпеливое ожидание Любовцева.
— Ну ладно, Гонтарь, — Любовцев смотрел на него с терпеливой брезгливостью. — Сколько длилось ваше лечение?
— Почти четыре месяца.
— И вы, конечно, начисто не помните, из чего это лечение состояло?
Опять долгое молчание.
— Ну ладно. Что дало лечение?
— Ничего не дало, — огрызнулся Гонтарь, его длинные губы извилисто стиснулись. — Дали мне такое заключение. Я его отдал в местное МВД, где был на поселении.
— И там вы продолжали кричать, не давая спать окрестным жителям? — тихо засмеялся Любовцев. — Кстати, где именно вы были на поселении?
— Город… Лесной… — с мгновенной запинкой ответил Гонтарь. — Ну, не сам город… чуть дальше.
— Так, — записал Любовцев. — Между прочим, оттуда вы должны были ехать до Савеловского вокзала. Лучше надо врать.
— Дальше было полное освобождение на длительное лечение, — ответил Гонтарь.
— Куда вас направили лечиться?
— Да в тот же институт.
— И вы лечились?
— Да нет… Если говорить откровенно, я в эту свою таинственную болезнь не верил и значения ей не придавал. А может, уже помогло и лечение, а только ноги уже болели не сильно. И я решил отдохнуть немного и начать искать работу. Поехал в Крым…
Любовцев откинулся на спинку стула и насмешливо смотрел на Гонтаря, а тот молчал в полном смятении.
— Ну, вот что, Гонтарь, будете говорить нам правду о том, кто вас выручил из колонии? Не хотите? Предпочитаете рассказывать нам рождественские сказки?
Томак молчал. Он думал в эту минуту: нет, нет, Ростовцева я вам не назову, а у вас никаких данных об этом нет. И если все дело в сроках отсидки, черт с вами — досижу. Главное, чтобы не добрались до Ростовцева…
— Скажите, вы стали Гонтарем до отдыха в Крыму или после?
— Сразу после освобождения.
— Зачем вам понадобилось менять фамилию?
— Не хотелось тащить на спине клеймо судимости…
— Где доставали фиктивный паспорт?
— Наоборот, товарищ подполковник, — вмешался Куржиямский. — Фиктивный ему сделали для прохождения по процессу с кражей часов. А Гонтарь — это его фамилия подлинная.
Любовцев покачал головой:
— С ним не трудно запутаться. Ладно… Значит, сразу после освобождения вы забыли, что вы Томак, и вернулись к старому паспорту на имя Гонтаря?
— Точно… Всеволод Кузьмич информирует правильно.
— И председателя колхоза Степового вы обрабатывали уже как Гонтарь?
— Не знаю никакого председателя, — поспешно и решительно заявил Гонтарь, глазки его засверкали — опять приближение к Ростовцеву.
Любовцев звонком вызвал секретаря:
— Лидия Михайловна, там в кабинете Куржиямского сидит товарищ Степовой, позовите его сюда… Знаете что, Гонтарь, я думал, вы умнее и хитрее.
Вошел Степовой.
— Василий Михайлович, вы знаете этого человека?
— Отлично. Это Гонтарь…
— Гонтарь, а вы знаете этого человека?
— Первый раз вижу.
— А тот раз, когда вы в кабинете Семеняка получили от меня деньги, не считается? — спросил Степовой, бешено в упор глядя на жулика.
Гонтарь молчал.
Любовцев вызвал секретаря и попросил ее пригласить Семеняка. Гонтарь все-таки заволновался, лицо его покрылось красными пятнами.
— Перестраивайтесь, Гонтарь, пока не поздно, — тихо сказал ему Любовцев.
Вошел Семеняк.
— Скажите, пожалуйста, — обратился к нему Любовцев, показывая на Степового, — вы знаете этого человека?
— Да. Это председатель колхоза «Вперед» Степовой Василий Михайлович.
— А это кто? — кивок на Гонтаря.
— Борис Борисович Гонтарь, который обработал этого председателя, чтобы он уплатил тысячу рублей за незаконное предоставление ему двигателей.
— Детали потом… В общем, вы знаете Гонтаря, и этого пока достаточно. Ну, а вы, Гонтарь, этого человека знаете?
— Первый раз вижу… — Гонтарь решил так: сейчас новую позицию ему придумывать некогда и лучше пока держаться той, что занял сразу.
Семеняк рассмеялся:
— Который час, Гонтарь? Да, посмотрите, посмотрите на свои японские, бывшие мои…
Гонтарь молчал.
— Спасибо, вы свободны. — Семеняк вышел из кабинета. — Санкцию прокурора на ваш, Гонтарь, арест мы имеем. Принимайте, капитан Куржиямский, вашего старого дружка. Хочу верить, что к завтрашней встрече с вами он поумнеет…
Глава тридцать шестая
В этот же день у Куржиямского произошел неприятный разговор с подполковником Любовцевым. Не сразу на это решившись, он зашел к нему в кабинет и, что называется, с ходу заявил:
— Считаю, что сегодняшний допрос мы провели тактически неправильно.
— Да? — летуче спросил Любовцев, весело глядя на него. — Давайте дальше, я из тех, кто необычайно любят критику снизу. И сядьте, ради бога, критиковать стоя трудно… — Это его ерничество не обещало ничего хорошего. — Слушаю вас, капитан. Да, люблю точность — неправильно провели следствие, не «мы», а я.
— Мы раскрыли Гонтарю все наши карты, — продолжал Куржиямский, устраивая под приставным столиком свои длинные ноги.
— Я в карты не играю и не знаю, плохо ли это — раскрывать свои карты, — сухо заметил Любовцев, веселости его как не бывало. — И еще раз не «мы», а я.
— Зачем мы сразу свели его со Степовым и Семеняком?
— Послушайте, капитан, если вы еще раз скажете «мы», я оборву нашу теоретическую беседу, ибо если «мы», тогда все вопросы вы можете задать самому себе, не отнимая времени у меня. Итак, почему я их свел?
— Да. Надо было сначала подробно допросить его одного, потом предъявить ему показания Степового и только после этого дать им официальную очную ставку. А Семеняка лучше было придержать до последующих допросов. А теперь Семеняк, увидев, что Гонтарь все отрицает, может поостыть со своим порывом честности и прийти к выводу, что и ему нужно отречься от данного эпизода со Степовым.
— Все? Теперь послушайте меня… Шаблон в тактике следствия опасен, и им слепо пользуются только бездарные работники. Я не гений, но шаблонов не терплю… — Любовцев злился все больше. — В каждом новом деле передо мной новый человек со всем, что он есть. Если говорить о Гонтаре, то он мне ясен до дна со всеми его умственными возможностями. Верней — со всеми отсутствующими у него такими возможностями. Уже пройдя тюремную школу первой ступени, он как раз должен знать все наши шаблоны, и я считаю полезным сразу же увести его в сторону от шаблонов и тем скорее поставить его на то место, какого он достоин. Я протащил его по лестнице его собственной лжи о его досрочном освобождении, и, будьте спокойны, капитан, у него на боках от этой лестницы остались ссадины. Кстати, пока вы ездили, я кое-что об этом его освобождении разузнал, но, как вы заметили, сегодня ему я это не выложил. Но он почувствовал, что я знаю. Почувствовал.
— Его досрочное освобождение — факт, стоящий в стороне от очень большого приоткрывшегося нам дела, — убежденно сказал Куржиямский.
— Стоп! На этом дискуссию кончим. И решим так — ваше несогласие с моей тактикой остается при вас, а нам вместе надо двигать вперед то приоткрывшееся нам дело. Возражений нет? Вот и прекрасно.
На другой день утром Гонтарь сказал Куржиямскому:
— Не троньте меня, Всеволод Кузьмич, дайте мне сообразиться, без этого я буду либо молчать, либо врать, это — железно.
— Если вы решили, Гонтарь, тянуть время и вынюхивать, что нам о вас известно, — напрасный труд.
Отправив его обратно в следственный изолятор, Куржиямский задумался. Задержка с дальнейшим допросом Гонтаря его нервировала, и он продолжал винить в этом Любовцева. Но все-таки в одном у них полное согласие: главное — это то дело, которое приоткрылось в показаниях Семеняка, и надо за него браться.
За те два дня, пока Гонтарь «соображался», была проведена тщательная проверка документов, которые находились в перечне Семеняка. Оказалось, что он ошибся только в одном случае, остальные названные им одиннадцать операций были противозаконными. На второй день поиск был расширен, и нашли еще более двадцати таких же документов. Стало ясно, что здесь действовала целая группа крупных взяточников…