Суд

Горяев видел, что его жена, ничуть не шокированная пошлостью оратора, улыбалась ему — неужели она так глупа или так много выпила?
— Ольга Ивановна! — продолжал Кичигин, — вы произвели на свет чудо и подарили его нам. Спасибо, дорогая Ольга Ивановна! За ваше здоровье! — Кичигин опрокинул рюмку водки и поставил ее со стуком на стол.
Все зашумели, подняли рюмки, протягивая их к Ольге Ивановне, а она, разрумянившаяся, тоже подняла свою и протянула ее наискось через стол к Кичигину, тот с непостижимой ловкостью выгнулся ей навстречу через стол, схватил ее руку и принялся целовать, бормоча: «О счастливая мать… О счастливая мать…» Ольга Ивановна, к великому удивлению Горяева, выпила свою рюмку до дна, поставила ее и, повернувшись к зятю, сказала:
— Учитесь, Евгений Максимович… — и своими глазами-ледяшками показала на Кичигина.
Горяева захлестнула дикая злоба, но в это время Наташа толкнула его локтем и сказала, тоже показывая на Кичигина:
— Ты заметил, что он похож на Альберто Сорди?
— А кто это такой? — не в силах подавить злость, спросил Горяев.
Наташа посмотрела на него удивленно, даже отстранилась немного, чтобы лучше его видеть:
— Сорди — знаменитый итальянский киноактер.
И в самом деле! Горяев тоже вспомнил этого Сорди — он играл роль какого-то простака, продававшего собственный глаз…
Меж тем Кичигин пересел к Наташе и, бесцеремонно обняв ее за плечи, бубнил ей что-то в ухо, а она прямо таяла и смотрела ему в глаза не то удивленно, не то радостно, Горяев пытался разобрать, что ей говорил Кичигин, но не мог расслышать, до него донеслась только дважды повторенная Наташей фраза:
— Это уже лишнее…
Но Горяев видел, что и это лишнее ей тоже приятно, и злость захватывала его все сильнее, он пил не пьянея, но уже чувствовал, что все это, раскисшее за столом, он взорвет скандалом…
В этот момент Кичигин через плечо Наташи увидел Горяева и вскочил, обводя застолье шалыми глазами:
— Господа! Товарищи! С ума сойти! Мы же здесь по случаю годовщины бракосочетания непревзойденной нашей красотки Натали и кого еще? — он ткнул пальцем в Горяева. — Евгения Максимовича Горяева! — Он схватил со стола чью-то рюмку: — За здоровье счастливейшего обладателя звезды с неба! Ура!
Застолица в поднявшемся гвалте, в звоне рюмок и бокалов не заметила, что герой тоста свою рюмку уже не поднял.
Прошло какое-то время, когда Горяев, сидя за столом, дремал и потерял контроль над происходящим вокруг, но, когда очнулся, не обнаружил за столом тещи. Облегченно вздохнув, он обвел взглядом стол, точно приглашая всех разделить с ним радость, но оказалось, что кроме него за столом еще только трое: одна супружеская пара и откровенно дремлющий Сараев. А остальным гостям теща, оказывается, показывала дачу. Но там не было Кичигина и Наташи! Дверь с веранды была открыта, слышно было, как шумел на ветру бело-черный сад и оттуда тянуло холодом. Но Горяева будто кипятком обдало — Наташа ушла куда-то с Кичигиным!
Он вскочил, опрокинув стул, и быстрыми, неверными шагами пошел в сад. С необъяснимой уверенностью он шел по чьим-то свежим следам на снегу, сгибаясь под ветвями деревьев. Там дальше, в малиннике, — беседка, следы вели туда.
Беседка возникла перед ним так внезапно, что он в первое мгновение сделал шаг назад, но тут же увидел обнявшихся и целующихся Наташу и Кичигина.
— Сволочи! — закричал он звериным голосом и успел увидеть, как Наташа вырвалась из объятий Кичигина, побежала в темноту, по нетронутому снегу. Словно в полусне, он вернулся на веранду, там никого не было. Он налил фужер водки и быстрыми глотками выпил, грохнув фужер об стол. Полная потеря сознания…
Очнулся утром. Он лежал в постели одетый, только галстук снят и расстегнут крахмальный воротничок. Наташи рядом не было… Страшно болела голова, и он пытался вспомнить, что же было, и то, что сквозь муть прояснялось, казалось невероятным… может быть, сном?
Из всего мутного отчетливо помнилась только беседка и там обнявшиеся Наташа и Кичигин. Неужели это было? Но не дано Горяеву узнать, что было в эту ночь и чего не было.
 
Тихо постанывая от непереносимой головной боли, он с трудом встал с постели и вышел на веранду. За разгромленным столом сидел один Кичигин, вид у него был расхристанный, на щеке зияла глубокая царапина. Он поднял тяжелый взгляд на Горяева:
— Подсаживайся, горемыка, опохмелись…
Горяев сел за стол напротив, взял из его рук полную рюмку и выпил ее одним махом.
Где Наташа? — спросил он сиплым голосом.
— Еще ночью уехала с мамой на машине Сараева.
— А что же вы?
Оставили при вас медсестрой и няней, — хрипло рассмеялся Кичигин. Мы с Сараевым, наверно, целый час тащили вас из сада домой, а вы отбивались так, будто мы тащили вас в ад… — Он осторожно потрогал царапину на щеке.
— А я думал, это Наташа, — сказал Горяев.
— От нее я получил изустно… — Кичигин тяжело и шумно вздохнул. Беда… как только выпью лишнего, становлюсь что твой зверь… Женщину не могу видеть спокойно.
— Это уж да… — покачал головой Горяев.
— Что «да»? — сердито насторожился Кичигин и начал застегивать рубашку, затягивать галстук. — Что вы видели? Вы же ни черта не соображали.
— Не беспокойтесь — соображал, — усмехнулся Горяев. — И у беседки я не слепой был… — Он помолчал и вдруг сказал со злостью: — И я не хочу вас видеть.
— Ну вот… ультиматум Керзона. Глупо это, Евгений Максимович. Я был пьян до безобразия… Если уж вам приспичило меня воспитывать, сказали бы вовремя, что мне пить больше нельзя, и я съел бы это не моргнув глазом.
— Вы вели себя безобразно, — ваши пошлости за столом были непереносимы… И вообще…
— Главное, наверное, «вообще»? — иронически поинтересовался Кичигин. Знаете что? Объясните-ка мне, как пройти к станции.
Горяев объяснил, и Кичигин ушел, оставив двери веранды открытыми.
Горяев долго сидел один неподвижно за столом, пока его не начало трясти от холода. Вдруг ему подумалось — надо же на работу! Вскочил и тут же вспомнил: воскресенье ведь! Снова ощутив дикий холод, он вошел в дачу, но и там теплее не было. Механически надел дубленку, нахлобучил меховую шапку — надо все-таки отсюда уезжать, все ему тут было противно.
Гараж был заперт, смутно вспомнилось, что Наташа вчера специально оставила машину в Москве, боялась, что кто-то спьяну захочет покататься, и они ехали на дачу электричкой.
Горяев медленно брел к станции. Шагал тяжело, трудно дышалось. Но от холодного ветра, бившего в лицо, сознание будто пробуждалось, и в его гудевшей голове возникла мысль, что произошедшее — не что иное, как наказание ему за темные дела, связавшие его с трижды проклятым Кичигиным, который привлек его не только к своим делам, но и к его такой же темной жизни, и она, эта жизнь, становится теперь для него как бы обязательной, и со всем этим ему придется примириться, иначе… тут мысль тревожно обрывалась.
Плохо нахоженная дорога наискось пересекала широкое снежное поле, и впереди далеко-далеко по его краю торчали столбы с проводами электрички. Горяев удивленно почувствовал, как тело его наливается силой. Еще минуту назад идти было тяжело, а сейчас прекратилась одышка, и он непроизвольно ускорил шаг. И мысли пошли более ясные и сильные. Не будет он мириться с кичигинской мерзостью! Больше он никогда не сядет с ним за один стол, и это освободит от близости с ним. Ну, а если думать об их совместных делах денежных… тут снова мысль тревожно затруднялась… Нет. Пусть будет так: кроме денег, больше нас не связывает ничто. Это простое решение странным образом разрешило и все переживания минувшей ночи — да, с завтрашнего дня все в его жизни пойдет по-другому. Объяснится он и с Наташей, скажет ей твердо и искренне — той ночи попросту не было, и все.
Он шагал все быстрее, не замечая, что полы незастегнутой дубленки развеваются от порывов ветра, а галстук откинулся на плечо и развевался за его спиной, как флажок.
К станции подошел удачно — поезд через десять минут. Пройдя по перрону вперед, остановился у места, где будут первые вагоны поезда. Заметил, что немногочисленные пассажиры посматривают на него с улыбкой, кто-то за его спиной рассмеялся. Горяев поправил галстук, застегнул дубленку и теперь сам оглянулся на пассажиров — ну что же вы больше не скалитесь? В это время он увидел милиционера — розовощекого, молоденького, — который внимательно вглядывался в него. Ну, а тебя, начальство, что не устраивает? Горяев настроился даже на веселый лад…