Суд

— У вас тоже машина есть, — засмеялся Гурин.
— Да, да… Вы всё про нравственное воспитание, а я про питание.
— Положим, слава о вашем хлебосольстве известна, говорят, вы сами пиво варите какое-то необыкновенное…
Лукьянчик сказал с укором:
— Конечно, вы по теории сильней, учились небось в юридическом, а я учен дороги асфальтировать да кран двигать. Вижу вещь, знаю ей цену, а что такое вещь в себе, мне не смог вбить в башку даже институтский профессор. — Лукьянчик рассмеялся, но Гурин почувствовал в его смехе напряженность, может быть даже злость…
Да, Лукьянчик злился на себя за то, что наговорил лишнего, да еще кому… Словно забыл, что Гурин прокурор. И сделал для себя строгий вывод — не расслабляться.
Потом еще в течение двух недель у них бывали разные разговоры, но уже для Гурина неинтересные, и Лукьянчик, точно чувствуя это, нет-нет да вставлял вдруг про свое асфальтовое образование или напоминал про непостигнутую вещь в себе…
В воскресенье Лукьянчика навестил его заместитель Глинкин. После разговора с ним Лукьянчик объявил, что в понедельник постарается уговорить врачей отпустить его домой.
Глинкин ту опасную ситуацию разрядил: ему удалось убедить бухгалтера Когина вернуться на работу и принять все меры к тому, чтобы при проверке бухгалтерской документации его «телега» не подтвердилась. Особого труда ему это не стоило, он лишь толково разъяснил бухгалтеру, что на скамье подсудимых ему придется сидеть рядом с Вязниковым… Одновременно Вязников покинул стройуправление по собственному желанию и с помощью Глинкина устроился на очень выгодную работу в речное пароходство.
В последние дни к ним в палату заладил хаживать старичок, лежавший этажом ниже. Он как-то узнал, что здесь лежит прокурор, и приходил с разговорами о всяких преступлениях. Кто он такой, спросить было неудобно, звали его просто Сосед. Гурину он, признаться, порядком надоел своими любительскими рассуждениями, и он, пожалуй, попросил бы своего врача оградить его от этих визитов, но Лукьянчик собирался покинуть больницу, и Гурин боялся, что без живого человека рядом умрет от тоски.
В понедельник утром Лукьянчик покидал больницу и уже переодевался, когда Сосед бесшумно проскользнул в дверь и, как всегда, уселся на стул возле кровати Лукьянчика, чтобы лучше видеть Гурина. И сразу заскрипел своим надтреснутым голоском:
— Добренького утречка, товарищи дорогие… Ночью я сегодня глаз не сомкнул, все думал и пришел к понятию, что честность надо прививать человеку с детства. Раньше, бывало, церковь много для этого делала: не укради — бог накажет; на чужое добро руки не подними — бог накажет, и все такое прочее.
Теперь грудной ребенок знает, что бога нет, — вставил Лукьянчик, напяливая и обдергивая тесноватую рубаху.
— Это верно, — вздохнул старичок. — Теперь и церкви-то фактически нет. А дома ребенок что слышит? Вот соседи Петровы воруют и оттого живут лучше нас, и у ихнего Леньки уже есть велосипед. Так? А в школе что тому ребенку втолковывают? Что как он ни учись, хоть забрось тетради в канаву, а тройку он все равно получит, и ребенок прекрасно знает, что это учитель натягивает средний показатель успеваемости своего класса. Так? В пионерах его больше обучают пешему строю и хоровому пению, и так он до самого комсомола ни от кого не услышит, что воровство — это самое мерзкое, самое стыдное преступление перед людьми, потому что ты присваиваешь себе то, что принадлежит другому.
А если у того, другого, этого добра до черта? — весело возразил Лукьянчик, на ощупь повязывая галстук.
Старичок помолчал в секундной растерянности и ответил убежденно:
— Все равно, ты взял то, что должно было принадлежать другому, раз тебе оно не было дадено.
— А если ему не дадено только по ошибке или недоразумению и не грех ту ошибку исправить? — не отставал Лукьянчик.
— Нет, вы меня не запутаете. Я про другое… Значит, мы довели его человека — до комсомола. А тот комсомол направляет его студента в колхоз свеклу убирать. Я понимаю — в каникулы. А то за счет учебы и высшего образования. И студент думает: почему колхоз оставил свеклу в замороженной земле? Почему ему — студенту — надо бросить учебу и ехать сюда выламывать эту мороженую свеклу из земли? А ему поясняют: в этом колхозе председатель пьяница, завалил дело и расхитил колхозные средства… Или тот студент видит на своем товарище заграничную дубленочку — папа подарил. А папа у товарища всего-навсего заведует магазином, где мясо продают. Вот так наш молодой человек и идет по жизни, про честность ничего не слыша, но видя, что и без нее жить можно и даже без нее вроде можно жить и получше… Разве я говорю неправду?
 
Лукьянчик сидел на кровати и трясся от молчаливого смеха.
— Картину вы нарисовали мрачную, но почти правдивую… заговорил Гурин. — Но вы ответьте мне, кого у нас больше: честных людей или жуликов?
— Кого больше? — Старичок задумался, поглаживая ладонью свои редкие волосики, и ответил: — Честных больше… но и жуликов немало!
— Но честных, честных больше? — настаивал Гурин. — Значит, атмосферу жизни все-таки создают честные?
— Ну как же, как же… — задумчиво согласился Сосед. — Вестимо, честные. Но я же про другое… Вот я слышал, что каждый человек состоит наполовину из воды и наполовину из разных солей. Так? А с другой стороны, тот человек — наивысшее творение природы. И меня интересует, как это происходит и почему, что одно такое наивысшее творение природы вдруг становится вором? А? — старичок своими колкими глазами смотрел на прокурора.
— Ничего непонятного тут нет, — ответил Гурин. — По Марксу, получается, что, пока существует экономическое неравенство, будет существовать и стремление присвоить чужую собственность.
— Ох, как я это понимаю! — всплеснул худенькими ручками старичок. — Как никто я это понимаю! Воровство — почему оно есть, я и без Маркса трактую правильно, но по какому, скажите мне, Марксу следует мне разобраться, почему вот этот, к слову, товарищ, — он кивнул на Лукьянчика, — тоже, между прочим, наивысшее творение, почему он в субботу был честным, а в понедельник стал вором? Что случилось? А сто человек рядом ворами не стали. Почему? Почему стал вором именно он?
Лукьянчик, улыбаясь, складывал торопливо вещи в сумку, поглядывая на старичка.
— Я объясняю это только одним, что этому человеку за всю его жизнь никто не объяснил, какое это паскудство воровство.
— А тем ста, что были рядом с ним, объяснили? — сердито спросил Гурин.
— Тем? Ах, тем? Да… да… конечно… — пробормотал озадаченно сосед и выскользнул из палаты.
— Странный старик, — сказал Гурин.
— Зато у вас будет с кем потолковать о нравственном воспитании, — рассмеялся Лукьянчик. — Он вас поймет… Марксист…
Расстались Гурин с Лукьянчиком вполне дружески, даже обнялись и расцеловались.
— Давайте и вы поскорее отсюда, отъелись тут, как на курорте. — Лукьянчик легко подхватил сумку и ушел быстрым, энергичным шагом.
Гурину пришлось пробыть в больнице еще больше месяца. Однажды не выдержал, изменил своей сдержанности и раздраженно сказал профессору Струмилину, что его держат в больнице в порядке перестраховки.
— Почему вы это решили? — сухо спросил профессор.
— Лукьянчик ушел почти месяц назад, а болезнь у нас с ним одна и та же.
Профессор усмехнулся:
— По-вашему, советской власти мы не боимся, а перед прокурором дрожим? Несерьезно, товарищ Гурин. И я бы искренне желал, чтобы у вас было то же, что у товарища Лукьянчика. Но, увы, у вас — двусторонний тяжелый инфаркт, а у него… — профессор замялся и добавил: — В общем, я бы желал вам его вариант. Кстати, после больницы вам крайне необходимо, по крайней мере, две недели провести в санатории. Я горком об этом предупредил. Потом я вас посмотрю, проверим ваше сердце, и только тогда я смогу сказать, сможете ли вы продолжать свою работу, насыщенную отрицательными эмоциями. Извините, но вы меня на этот неприятный разговор вызвали сами.
В эту ночь Гурин почти не спал, в голову ему лез Лукьянчик… Почему профессор о его болезни сказал пренебрежительно? Может ли председателем райисполкома работать политически необразованный человек? Зачем он здесь столько раз рассказывал мне эту историю со стройуправлением? Интересно все-таки, как она кончилась? Гурин явно выздоравливал, и его прокурорский ум начинал анализировать все как надо…