Суд

По железнодорожным путям прохаживался конвойный с черной овчаркой, он словно охранял от черного мира преступников и от него — Кичигина — и городской парк, и тот грустный вальс, мелодию которого неуверенно выводила труба. Все это Кичигин увидел, услышал за одну минуту, пока его группа шла к фургону…
Их привезли в тюрьму и под свирепый лай овчарок построили шеренгой на узком тюремном дворе. Стемнело, двор уже освещали фонари, от которых тени падали в разные стороны, что создавало какую-то нервную суету.
Вряд ли в этой камере было двадцать квадратных метров, и, когда этапники стали в нее входить, там и без них было уже полно, люди густо сидели на полу, надо было внимательно высматривать место между сидевшими, чтобы поставить ногу. Стоило кого чуть коснуться, взрывалась ругань. Но снова — это чудо — все уместились, сели на пол, примерялись, как лечь. Дверь в камеру захлопнулась. Стало тихо.
Похлебки не дали, тот, что пугал, оказался прав, пришлось довольствоваться кипятком с хлебом. Никогда Кичигину не был так вкусен черствый черный хлеб.
Висевшая под потолком слабенькая запыленная лампочка тускло освещала шевелящуюся камеру. Но вот в дальнем углу встал верзила со шрамом на лбу и пошел по диагонали в противоположный угол. Просто не понять, с какой быстротой образовывался проход для его прогулки, и он так гулял из угла в угол, заложив руки за спину и вглядываясь в лица зеков, видимо вызывал на протест вожака тех, кто был в этой камере раньше, но никто голоса не подавал. И тогда верзила остановился:
— Из десятой зоны никого?
Молчание.
И снова пошел он маячить, но тут к нему подключился тот самый стригунок-грабитель Гарик, который легкой танцующей походкой, с лисьим лицом стал вышагивать позади верзилы. Вскоре Кичигин узнает, что такое гулянье в камере называется тасоваться. Вдруг Гарик остановился перед одним новичком и ткнул в спину верзилу. Тот остановился, оглянулся нехотя.
— Глядика-ка, папа, что ему мама дала в дальнюю дорогу… — весело проговорил Гарик, показывая на сидевшего перед ним заключенного.
— Что там? — лениво поинтересовался верзила.
— А ты погляди, она ему дала рубашечку черного цвета сказала, что такая лучше — не маркая… хе! хе! хе! — Гарик нагнулся к заключенному и, уцепясь за угол воротничка, потянул рубашку вверх. Заключенный, привстав на колени, смотрел то на Гарика, то на верзилу, видимо еще не соображая, что от него хотят. И он еще не знал, что в колониях и тюрьмах среди уголовников-вожаков самой желанной модой считалась черная рубашка.
— Сымай! — рыкнул верзила и пристукнул заключенного в бок ногой.
Торопливо, путаясь в рукавах и нерасстегнутых пуговицах, заключенный сорвал с себя рубашку, и верзила выхватил ее у него из рук, снял с себя грязную рубаху и бросил ее заключенному, а сам стал напяливать черную рубашку, которая еле влезала на его широкие плечи. Он отошел в свой угол, сел и стал что-то проделывать с рубашкой, кажется разрезал не сходившийся на горле воротник. Теперь тасовался только Гарик, он ходил из угла в угол быстрым шагом и показался Кичигину похожим на волка в клетке зоопарка…
Кичигин больше терпеть все это не мог. Он встал и сказал громко:
— Все-таки и в тюрьме должна быть советская власть…
— Гляди, когда он о ней вспомнил! Гы! Гы! Гы!.. — затрясся в смехе верзила.
Кичигин решительно направился к двери и стал колотить в нее кулаками. В камере стихло, все смотрели то на Кичигина, то на верзилу.
— Эй ты, стукач новоявленный! Чего народ будишь? — крикнул верзила.
Наверно, его стук в коридоре не слышали.
Кичигин перестал колотить в дверь, посмотрел на свои сбитые до крови мослаки и медленно вернулся на свое место. Все с интересом смотрели на верзилу — как он отреагирует на поступок этого пожилого красавчика с густыми бровями и стальными глазами, а вдруг верзила встретит тут отпор? Такая борьба за власть вызывает в среде зеков самый большой интерес. В камере стало тихо, как в могиле…
Утром пересыльных подняли на рассвете. В коридоре тюрьмы проводилась проверка этапа. Все снова стояли шеренгой и по очереди объявляли свою фамилию и статью Уголовного кодекса. И снова конвой сверял все по своему списку.
 
— Есть какие-нибудь заявления? Претензии? — спросил прапорщик, бегло оглядывая строй.
Верзила, стоявший неподалеку от Кичигина, наклонился из строя, чтобы увидеть его, и спросил негромко:
— Чего молчишь-то?..
Кичигин стоял неподвижно.
Перед выходом из здания тюрьмы пересыльным выдали сухой паек: буханка хлеба, селедка и несколько кусочков сахара.
Снова счет по головам:
— Девятнадцатый, двадцатый, двадцать первый. Все!
Партия уменьшилась. Несколько человек отсюда пойдут в какие-то иные места. Кичигинской партии катиться по стране дальше, к колонии усиленного режима.
Вышли во двор. Было прелестное тихое утро. Кичигин посмотрел в высокое нежно-голубое небо и чуть не заплакал — он что-то стал слезлив. Ночью он все трогал пальцами свой распухший нос и тихо всхлипывал. У него крепло странное самоощущение, будто собственно его жизнь прекратилась, он даже не чувствовал зла на верзилу с Гариком.
Снова посадка в «Столыпина». Только теперь занятие мест происходило уже более организованно, все уже знали свои места, знали, кому предназначены лучшие нижние скамейки, кому надо, не раздумывая, лезть на вторую нару, а кому на третью под самую вагонную крышу.
Купе — это глухой грохочущий ящик. Вагонные окна в коридоре. А здесь только глухая дверь. Лампочка над дверью горит красным накалом. Все торопливо едят селедку с хлебом и торопятся с кружками к бачку. Не успеешь — вода кончится… Бачок врезан в стенку у двери, крантик внутри купе, а заливка бачка из коридора. Горло сорвешь, пока докричишься до конвоя, чтобы подлили в бачок воды. А день выдался жаркий от накалившейся крыши вагона жар оседает в купе, хотя в нем уже надышано до отказа, и без того воздух согрет телами.
А вагон катится все дальше, дальше…
Новая страшная жизнь Кичигина продолжалась, и в ней он сейчас больше всего боялся верзилы и Гарика, и не было у него мечты заветнее, чем узнать однажды, что они из этапа выбыли, ему казалось, что тогда все изменится. Но нет, снова была «пересылка», и снова они были в одной с ним камере, и первое, что они сделали, когда дверь камеры закрылась, — отобрали у него остатки сухого пайка. Причем Гарик сказал, что, когда пойдет садиться на парашу, он его позовет, чтобы отдать то, что он у него сейчас взял. И вокруг засмеялись — будет новый спектакль, и Кичигин уже знает, что все эти люди ему не помогут.
И когда Кичигин прибыл наконец в свою колонию, он в ожидательном ее дворике, именуемом зеками «Калда», увидел и верзилу, и Гарика, и всех тех, кто ржал над его страданиями.
Зеки стояли перед высоченными воротами, за которыми была колония.
— Господи, неужели там все это будет продолжаться… столько лет? — невольно вырвалось из самой души Кичигина.
— А ты что думал? — оглянулся на него верзила.
Кичигин молчал. А думал он сейчас о том, что кто-то же в пути говорил ему, что в колонии все же есть какой-то порядок. Но, может, то, что он все эти дни переживал, и называется порядком?
— Взятки не надо было хапать. Гы! Гы! Гы! — трясся верзила…
Высокие ворота начали медленно открываться…