Без права на подвиг (СИ)

Неожиданно процесс рисования карт увлёк меня не на шутку, к тому же позволил отвлечься от напряжённых дум. Память анавра сработала, как по нотам. Уже через два часа были готовы карты двух маршрутов (юго-восточного и северо-восточного), наиболее благоприятные для групповых побегов из Цайтхайна с относительной синхронизацией положения на фронтах в ближайшие месяцы. Удалось указать не только месторасположение запомнившихся тыловых соединений вермахта, но даже крупные полицейские участки и посты с указанием примерной численности жителей в населённых пунктах. Каждую из карт я исполнил в двух вариантах. Упрощённая и более сложная: с особыми пометками — красными звёздочками я отметил расположенные на территории Польши и Белоруссии сёла, в которых можно было выйти на связь с партизанами, числами указал примерное количество военнослужащих вермахта в гарнизонах и их вооружение по всем крупным городам на всём протяжении маршрута. Сведения, что я указал, были прочно заучены всё на той же легендарной кухне у Сталины Моисеевны, благодаря всеведущей сети и скрупулёзности отчётов немецких военных интендантов. Тогда это казалось немного наивным. Но не сейчас. Никак не сейчас…
Пусть, с одной стороны, кустарщина, но с другой — даже малая часть этих цифр являлась ценнейшей информацией, которую можно было выгодно преподнести советскому командованию при переходе через линию фронта. Тем более что я уверен: большую часть её можно проверить и по другим каналам. Такая «индульгенция» для группы пленных, что пойдёт со мной, не станет лишней. Понятное дело, что к тому моменту меня с ними не будет и многие неясности, и непонятности можно будет списать на «товарища Теличко», загадочного офицера ГРУ, выполнявшего секретное задание. И моя совесть хоть немного будет спокойна за помогающих мне людей. Давать же подобную информацию руководству подполья чревато непредсказуемыми последствиями. Достаточно даже незначительной утечки содержания второго варианта карты — и абвер вместе с гестапо перевернут лагерь вверх дном, в поисках источника. А в процессе замучают и убьют кучу народа. У этих не заржавеет.
Не хотелось бы, чтобы те, кто пойдут со мной, оказались в положении людей из группы Михаила Девятаева, доставивших бесценные секретные сведения о немецком ракетном заводе в Пенемюнде. Несмотря на свой подвиг, те, кому посчастливилось выжить, ещё много лет не могли вернуть к себе доверия со стороны советской власти, как побывавшие в немецком плену.
Уже при зажжённой настольной лампе переключился на написание сводок совинформбюро, решив взять ключевые события лета 1942 года. Руки так и чесались написать больше, например, о грядущих событиях зимы сорок второго — сорок третьего года. Но тогда это было бы уже верхом идиотизма.
Советский разведчик, предсказывающий в подробностях ключевые события войны, — это уже ни в какие ворота. Балаганом попахивает. Я и так еле держусь, балансируя между авантюрой и реальной акцией. Так и остатки доверия подпольщиков растерять недолго.
Порадовать подпольщиков было особенно нечем. Лето сорок второго — это не сорок четвёртый. И даже не сорок третий. Жопа та ещё… В Крыму и под Харьковом приходилось тяжело, а Сталинградское направление в сентябре только-только набирало силы. Особенно выдающимися достижениями на фронте похвастать было нельзя, а положение складывалось как бы не сложнее, чем в конце сорок первого. Поэтому я старался как можно больше перемежать сухие факты и цифры отдельными запомнившимися мне историями конкретных подвигов, совершаемых бойцами и подразделениями Красной Армии. Как и в каком ключе подать их военнопленным — уже не моя задача. На то есть специально воспитанные и обученные партией политруки. Им, что называется, и сводки в руки.
За окном совсем стемнело. Скрипнула входная дверь.
— Добрый вечер, Василий Иванович, — я первым поприветствовал доктора, встал и с хрустом потянулся.
— И вам доброго вечера, Пётр. Как дела продвигаются?
— Так, закончил почти, — я пододвинул стопку сводок и две карты. Подробные варианты заранее припрятал за голенищами сапог. Передам позже, членам группы напрямую, когда будем за пределами лагеря.
 
— Позволите полюбопытствовать? — глаза врача блеснули за стёклами старых очков.
— Извольте. Захар Степанович распорядился сдать всю работу вам. Не вижу смысла вас с ней не ознакомить.
Старик отложил карты в сторону, едва на них взглянув, сразу ухватив пачку сводок, впившись в карандашные строчки немигающим взглядом.
Более четверти часа прошли почти в полной тишине, лишь где-то там, за запылённым окном едва был слышен лай лагерных овчарок. Наконец, доктор дочитал последний листок и с тяжёлым вздохом опустился на колченогий табурет, устало протирая очки кусочком желтоватой марли.
— Всё ещё тяжело на фронте, Пётр Михайлович. Но даже такая информация как глоток свежего воздуха. Эхе-хе…ничего не попишешь. Я там распорядился Кире кипяточку поставить. Ужин-то вы пропустили, голубчик. Не чай, конечно, но ежели с каплями мяты перечной, которой нас Миша Молдаванин снабжает с завидной регулярностью — так и ничего пойло-то выходит. И где находит только, шельмец? Диву даюсь.
— Спасибо, Василий Иванович. Пойду я. Спокойной ночи.
На выходе из лазарета меня неожиданно перехватил выскочивший из темноты Семён.
— Ну ты даёшь, Петро. Четвёртый раз прихожу, а мне докладывают: пишет и пишет без остановки.
— Забыл что-то, Сёма?
— Давай-ка не здесь, — старший писарь понизил голос, — поговорим по дороге в барак.
Лагерь полностью накрыла ночная темнота. Электрические фонари раскачивал разгулявшийся ветер. Вместе с резкими лучами прожекторов их свет порождал причудливо перекрещивающиеся тени, отбрасываемые столбами ограждения и опорами вышек. Проходя очередной пост, мы демонстративно повернули лица к свету, чтобы патруль опознал тружеников пера и бумаги.
Стоило свернуть с Лагерштрассе, как Семён снова обратился ко мне.
— Ты вот что, Теличко. Не держи на меня зла. Это наши тебя пощупать решили. Если хочешь знать, то я голосовал против.
— Ты о чём, Сёма? А… ты про небольшой конфликт в кабинете Василия Ивановича? Так дело-то житейское. Не бери в голову. Ты мне лучше скажи, Добряков до тебя мои пожелания довёл?
— Да.
— И?
— Есть условие.
— То есть, в принципе, ты согласен? Интересно, какое условие?
— Ты, Петро, или как там тебя…всё так точно про меня описал: и биографию, и прочее. Может, знаешь, что с моими? — в голосе обычно спокойного и уравновешенного старшего писаря было столько надежды, что я не мог ему отказать.
Да-а…этого стоило ожидать. Вполне прогнозируемый вопрос с его стороны. Как бы вразнос парень не пошёл от моих новостей. Ладно, рискну.
— Понимаешь, Семён, — замешкался я, подыскивая нужные слова.
— Ты… Вы, товарищ командир, не жалейте меня, ежели что! Говорите всю правду-матку. Я готов. Нет, правда. У меня ведь о них ни одной весточки с июня сорок первого. Как в сороковом в армию призвали, так всего десятка два писем было. А война началась — как отрезало. Сами знаете, что творилось на границе, да и потом.
— Ладно, Семён. Расскажу, что знаю, — мы уже подошли к бараку и обменялись кивками с курящими втихую у входа полицаями. Пришлось свернуть за угол барака в тёмный проём между постройками. Здесь нам никто не помешает, — известно нам немного, сведения подтвердили несколько очевидцев. В твоё село Кричалки немцы вошли в середине июля сорок первого. Впоследствии на его территории ими было организовано еврейское гетто, куда свозили людей со всей округи. И пришлось им несладко. Немцы называют подобные мероприятия «акциями». К сожалению, всех подробностей узнать не удалось, Семён. Известно следующее: в октябре 1941 года специальной айнзацкомандой были уничтожены последние жители Кричалок. Живыми по счастливой случайности остались несколько подростков и женщина. Среди них твоя племянница. От неё мы и узнали информацию о тебе.
— Стася? — приглушённо выдохнул Семён. И тут же зашёлся в глухом кашле, глухо замычал, прижав ладони к лицу, чтобы подавить рванувшийся из горла крик. Уставившись на меня безумными глазами, он до крови закусил зубами запястье. Слёзы градом текли по его щекам.