Зильбер. Третий дневник сновидений

– Очень, по-моему, романтичный пароль!
Я, впрочем, ещё не проверяла, на самом ли деле он срабатывает. Когда я, скажем, стояла перед дверью Грейсона и Фредди выжидательно смотрел на меня, мне вдруг легкомысленно пришло на ум, что слишком опасно называть пароль в этом коридоре, где никогда не знаешь, действительно ли ты одна. Даже если бы я прошептала его в ухо Фредди, кто-то мог это подслушать и использовать, – кто-то, кто умел становиться невидимым, но которому до сих пор, наверно, не приходило на ум просто перевернуть калькулятор.
– Чепуха, – сказал Грейсон тихо, из чего я могла сделать вывод, что любовь был правильный ответ. – Значит, этой ночью мне придётся опять придумать что-нибудь другое. – Морщины у него на лбу расправились, и он засмеялся. – Хотя я уверен, что Артур не так хитёр, как ты.
– Верно. Ведь то, что он считает хитростью, больше похоже на злобность.
Я вспомнила сцену с Тео Эллисом в школьном фойе, но как только захотела рассказать об этом Грейсону, мне что-то пришло на ум, и я поднялась, чтобы пошарить в своей сумке.
– Вот. Это тебе. От Генри. Наденешь сегодня ночью.
Грейсон уставился на то, что я перед ним держала, озадаченный примерно так же, как я недавно при виде носка.
– Очки с одним стеклом? Зачем? Чьё это?
– Мне он не сказал, но я могу догадаться… – Я подняла перед собой галстук с лиловыми цветами, который Генри приготовил для меня, и понюхала его. – Пахнет женщиной, 1950 года рождения, предпочитающей блюда из капусты и лавандовые духи. Вполне достаточно, чтобы этой штукой связать мне ноги – на своей шее я бы её не стала терпеть.
Грейсон повертел очки в руках и встал.
– Ну прекрасно… Опять не удастся отдохнуть ночью. – Он, зевая, направился к двери. – Но одно я тебе скажу: голодным я в постель не лягу. Скажи, не осталось ли чего-нибудь от ужина?
Я кивнула:
– В холодильнике. И твоя порция фрикаделек, которые Лотти припрятала от Мии, на террасе. В зелёной миске на подоконнике.
Лицо Грейсона тотчас засияло.
– Я обожаю Лотти! Не могу в самом деле представить себе, как бы жил без неё и её фрикаделек. – Прежде чем закрыть дверь, он усмехнулся ещё раз. – Так что до скорого. В этом проклятом коридоре.
 
Глава пятая
 
– Нам сюда. – Генри положил руку на бронзовую, тяжёлую на вид дверную ручку. – Добро пожаловать в славную комнату!
Грейсон с сомнением смотрел на дверь.
– Пусть мне кто-нибудь объяснит, зачем надо было тащиться три километра во сне от наших собственных дверей, чтобы просто поговорить? – спросил он, и взгляд его скользнул по коридору. – Не говоря о том, что я один не найду обратной дороги, этот А… нет, молчу… Кто-то невидимый мог так же последовать за нами сюда, как в любое другое место.
– Это верно, – сказал Генри. – Но тот, кто не знает, чья это дверь, не сможет стащить его личную вещь, а значит, не переступит порог. – Он ласково погладил дверь. – Здесь нам абсолютно никто не помешает. И у нас будет убежище на случай… на случай, если оно нам понадобится.
Грейсон продолжал смотреть с сомнением. Мне доводы Генри тоже не казались бесспорными.
– Минуточку. А как было с дверью Эми? Там у меня тоже не было никакой личной вещицы.
Эми – это четырёхлетняя сестрёнка Генри, и в одном из её пространств, сахарно-сладком, небесно-голубом, наполненном воздушными шарами и мыльными пузырями, Генри впервые сказал мне, что любит меня. Более романтических декораций он не мог бы выбрать. Хотя пони, раскрашенные в цвета радуги, – это было, пожалуй, немного слишком.
– Ты могла попасть в пространство снов Эми только потому, что я тебе открыл дверь и взял тебя с собой, – объяснил мне Генри и вздохнул, демонстрируя нетерпение. – И потому что при тебе всё время была моя личная вещь. Теперь пошли.
Я продолжала смотреть на него недоверчиво.
– А-а… но, значит, кто-то может точно так же пробраться, невидимый, через порог вместе с нами. Как я недавно последовала за тобой во сне о Би, став дуновением воздуха. Ты с этим уже не считаешься?
 
Генри вздохнул. Может, от нетерпения, может, потому, что он про этот эпизод не хотел вспоминать.
– Для этого надо было, во-первых, иметь мою личную вещь, а во-вторых, преодолеть все энергетические поля, которые я создал позади нас. – Он показал на стену мерцающего воздуха, которую недавно создал метрах в двадцати небрежным движением руки. – Она держится до тех пор, пока на неё смотришь, чтобы не пропускать возможных преследователей.
– Энергетические поля, которые сдерживают невидимок, – пробормотал Грейсон. – Надо же мне было уйти из кино, чтобы попасть на фильм здесь.
Это как сказать.
– Фильм про людей, настолько всесильных во сне, что они могут становиться даже невидимыми, но при этом их могут остановить энергетические поля, которые приснились другим людям, – добавила я. – Вряд ли это получит премию Оскар.
– Не говоря о том, что чертовски трудно было бы показать в этом фильме невидимых актёров.
– Ничего, я видел фильмы похуже. Так пойдёмте же! – Генри открыл дверь, придержал её и подтолкнул нас по очереди через порог. – Только не бойтесь собаку: она ничего вам не сделает.
При слове «собака» мне захотелось сразу вернуться, но Генри быстро закрыл за нами дверь и прислонился к ней спиной. Я огляделась. Никаких собак, к счастью, не было видно. Мы оказались в комнате, набитой всяческой мебелью и вещами. По стилю это больше подходило к галстуку, который мне дал Генри (и который я перед сном повязала себе на талию как пояс). Цветастые ткани на диване, креслах и настольных лампах соперничали с покрытыми вышивкой подушками, красочными персидскими коврами и традиционными викторианскими росписями. На стенах висели эстампы с картин маслом, на которых можно было увидеть балерин в розовых нарядах, а на любом свободном месте – на подоконнике, пианино, на тяжёлых тёмных шкафах и комодах – стояли горшки с цветущими пурпурными цикламенами. В огромной золотой клетке возле пианино сидел попугай, он скрёб себе грудь и с интересом посматривал на нас.
– Какой кошмар! – сказал Грейсон, совершенно подавленный.
– Сам ты кошмар, самовар, – проскрипел попугай.
– Корки, воспитанные птицы так себя не ведут. – Голос подала старая дама, сидевшая в глубоком цветастом кресле возле камина и вязавшая что-то пёстрое.
Маленькая, изящная, с волосами сиреневого цвета, в цветастом платье, она так идеально сливалась с узором кресла, что я лишь сейчас её обнаружила. Она сдвинула очки на кончик носа, чтобы лучше нас разглядеть.
– Но скатерть ещё не готова.
– Это ничего, миссис Ханикатт, – мягко успокоил её Генри. – Не обращайте на нас внимания.
– Вы мне не мешаете. – Старая дама постукивала вязальными спицами. – Я только не люблю, когда меня торопят. Моё дело долгое, очень долгое.
– Совершенно правильно. – Генри медленно подтолкнул Грейсона и меня мимо кресла миссис Ханикатт и мимо попугая к полированным стульям, стоявшим около небольшого круглого стола. – Мы просто недолго тут посидим. Забудьте о нашем присутствии. Вяжите спокойно и счастливо.
В его голосе было что-то завораживающее, как у ярмарочного гипнотизёра из старых фильмов. И он, казалось, действовал.
– Когда я вяжу, я всегда спокойна и счастлива, – сказала миссис Ханикатт, уже больше себе самой, чем Генри. – В этом есть что-то чудесное. Я всегда говорю: если бы все люди начали вязать, мир стал бы прекрасным.
– Садитесь. – Генри повернул один из стульев, сел на него верхом, как наездник, и удовлетворённо посмотрел на нас.
 
– А где собака? – шёпотом спросила я.
– Ах, она снится миссис Ханикатт лишь иногда. По большей части её видения совсем безобидны, во всяком случае, когда она сидит тут в комнате и вяжет. – Ямочки в уголках рта Генри стали ещё глубже. – Собака вполне соответствует её образу жизни.
– Как это ужасно! – прошептал Грейсон, и было не понять, имеет ли он в виду атмосферу этого жилья или тот факт, что сны миссис Ханикатт полностью воспроизводят течение её скучной жизни.