Закат империи
Хвала Пресвятой Деве, опасения Ариеты не оправдались: родная деревня не была ни стёрта с лица земли, ни населена разбойниками. И встретили там вполне по-родственному, хоть и мало кто уже помнил его в лицо. Ариета с работниками вытащили из лодки корзины, деревенские зарезали поросёночка и, порывшись в прикопанных запасах, достали с десяток бутылочек вина. Женщины напекли свежих лепёшек и начался пир… Глядя, как родичи налегают на рыбу, Ариета не удержался от вопроса: в море-то ходите, или забыли дорожку? "Да какое там море, Антонио, - вздохнул староста, его двоюродный дядя по отцу. Тоже Ариета, только Фернандо. - Тут с каждой лодки такой налог дерут - без штанов останешься. Как живём? Огородами и живём… Разбойники? Да, тут их кругом полно - злые, голодные. Как приохотились чужой кровью на жизнь зарабатывать, так и забросили всё прежнее - кто пахоту, кто ремесло, кто рыболовство. Спасибо, сеньор Трухильо - помнишь его, альгвасила нашего? - сразу им перцу всыпал, дорожку сюда быстро позабыли… Ты… это… уважь старика. Всё ж добро делает, отблагодари чем можешь". Ариета клятвенно пообещал на рассвете сходить в море, поймать несколько жирных тунцов и лучшего отнесли сеньору Трухильо. А потом до поздней ночи рассказывал родственникам о своём житье-бытье в Сен-Доменге.
Сеньор Трухильо и впрямь был крепким, как столетний дуб: такого, поди, враз не сковырнёшь. Даром, что ли, его так уважают и деревенские, и собственные солдаты, а разбойники благоразумно обходят десятой дорожкой? Ариета самым приветливым манером поздоровался, напомнил о себе. Старик только крякнул.
- Ариета?… Ну, да, помню тебя, как же, - хрипло рассмеялся он. - Это ты тогда с двумя дружками увёл отцовскую лодку без спроса и ушёл в море накануне шторма?
- Я, - смущённо хмыкнул Ариета. - Здорово меня тогда батюшка разукрасил, когда нас на берег выбросило…
- Ладно, что было, то прошло. С чем сейчас пришёл-то?
- Вот, решил заглянуть, - Антонио было чертовски неудобно - дарить подарки чужим вроде бы людям давно разучился. - Отблагодарить, значит, за добро… и так далее…
- Да ладно тебе! Давай уже чего принёс, - старый альгвасил, видя его неловкость, расхохотался.
Ариета покраснел, чувствуя себя тем самым мальчишкой, которого этот суровый старик - а тогда ещё полный сил дядька - некогда выловил на берегу у разбитой отцовской лодки и за ухо приволок к родителю на расправу. Раскрыл корзину и выложил на большое грязное оловянное блюдо шикарного тунца.
- О-о-о! - восхищённо протянул старик Трухильо. - Какой красавец! Утренний улов?
- Он самый, сеньор.
- Своих-то не обидел?
- Не обидел, что вы. Но вам - самого большого и вкусного. На здоровье.
- Ну, уважил… - крякнул Трухильо. - Давненько мы не видали такой роскоши.
- Налоги, сеньор?
- Налоги, будь они неладны… Казна-то пуста, вот и дерут со всех и каждого… Ты вот что, не очень-то хвастайся своими уловами и новой лодкой. А ещё меньше про Санто-Доминго с Тортугой болтай. Сборщики налогов разденут догола, лодку отберут, а черномазого продадут.
- Он свободный, выкупился уже, - уточнил Ариета.
- Ну и что? Схватят, свяжут, продадут, и плевать им на его выкуп. Под испанской властью так было, под французами, да и под этим президентом, чтоб его… Ладно, я тебе этого не говорил.
- А я ничего не слышал, сеньор, - Ариета позволил себе грустную иронию.
- Вот этим и отец твой славился - всегда быстро соображал, - усмехнулся в седые усы старый альгвасил. - Ладно, о нас поговорили и забыли. Ты о себе-то расскажи. Вроде ж ты теперь вдовец, правда? Соболезную… Ну, дело ведь такое - жизнь и дальше идёт… Мои-то девчонки давно выросли. Старшие при мужьях, младшая ещё при мне. Да вон она, по дому управляется, хозяюшка. А для меня, старика, сплошные заботы: приодеть дочку, приданое ей собрать. Не за солдата же её отдавать, в самом деле?… Ты вот глянь, чего я ей на днях из Сантьяго привёз, - Трухильо откинул крышку сундучка и достал маленькое зеркальце в ажурной медной оправе. - Ещё даже обрадовать не успел. Целых двадцать пять песо выложил! Это из Санто-Доминго везут, зеркала там и впрямь не хуже венецианцев наловчились делать. Видал, небось, такие в своей Кайонне?
"Двадцать пять песо! - мысленно ахнул Ариета. - Да я за такое всего два ливра и пять су в магазине отдал, когда покупал Хосефе подарочки на Рождество! А голландцы их ящиками гребут на продажу!"
Смысл дальнейшего разговора Ариета почти не запомнил: всё это время его грела мысль о том, какую кучу денег можно будет заработать на перевозке товаров из Кайонны в Сантьяго. Накупить, скажем, таких вот зеркал, хорошей сен-доменгской ткани, ещё какой-нибудь мелочи - а потом свезти сюда и продать. Это ж какой навар! Так, чего доброго, он из рыбака купцом заделается, а через годик вообще сменит лодку на крепкую быстроходную шхуну!… Весь обратный путь до Кайонны Ариета мысленно прикидывал, что же именно пойдёт покупать по лавкам, едва вернётся. Деньги у него есть, можно смело вложить в дело, а затем вернуть сторицей с первого же плаванья. Так за полный год можно не только на шхуну, но и на приличный дом заработать!
Эх… Спасибо, Пресвятая Дева, что надоумила с Хосефой своими задумками поделиться. Не то быть бы беде…
- …Товары возить? - перепугалась дочка. - Отец, вы что! Тут такое было, пока вы в море ходили!
Испуг Хосефы отрезвил Ариету не хуже ведра воды в лицо. Даже дрожь пробила - его, тёртого жизнью мужика! Как? Что случилось?
- Ну-ка, рассказывай, - внезапно севшим голосом проговорил он.
- Вы помните - Адальберто Роблес две недели назад вышел в море, никому ничего не сказав? - глаза девочки были как два блюдца - большие и полные страха. - Ещё пятьдесят ливров заплатил начальнику порта, чтобы тот не спрашивал, куда он пойдёт. А позавчера вернулся Хуан, его сын. Его сторожевик в море подобрал, а то так и потонул бы на дырявой лодке. Сеньор Адальберто, оказывается, накупил товаров и повёз в Сантьяго. А там ему сказали, что завозить товары без разрешения нельзя. Отобрали лодку, деньги, всё купленное, его с сыном побили и посадили в тюрьму! Хуан убежал, украл лодку и вернулся… Отец, пожалуйста, не ходите туда больше!
Расстроенный и не на шутку напуганный рассказом дочери Ариета пошёл к жене Роблеса. Застал её в слезах, а её сына - всего в синяках и струпьях. Парень подтвердил рассказ Хосефы, добавив ещё парочку подробностей. А Ариета, выйдя из их дома, только перекрестился и враз подумал о большой свечке.
"Вот же ж, Господи, что происходит! - думал он, возвращаясь домой из церквушки. - Мир встал с ног на голову. Разбойники жить дают, а добрые люди все жилы готовы вытянуть… Что творится-то!"
И, снова перекрестившись, пошёл домой. На шхуну-то он, может, когда и заработает, но на рыбе это как-то вернее будет. Шальные деньги, они ж до добра не доводят, правду отец покойный говорил…
Реальное историческое лицо. В нашей истории был директором-губернатором Кюрасао с 1679 по 1683 год.
Кому-то возможно покажется странным такое отношение к индейцам и вообще не-белым, но в семнадцатом веке оно "процветало" буквально повсюду. Типичный образчик тогдашнего мнения англичан об индейцах: "Индейцы почти поголовно дурные и грубые или заслуживающие презрения, медлительные, тупые, недалекие и ничтожные люди, как и сами евреи". Стингл писал: "Сохранилось, например, письмо одного из первых колонистов Калифорнии: "…Я часто спорил с Гудом об индейцах. Гуд считает, что надо убивать каждого мужчину и юношу, но индеанок следует оставлять в живых. А мне было ясно, что мы должны убивать и индейских женщин…"
Хлобчатобумажных.