Милицейское танго (сборник)

«Да ничего, нормально», — отвечаешь ты ему туда, в Австралию. ,
«Погода как?»
«Да у нас тут зима, холодно, в общем».
«А у нас лето — хорошо!»
«Ну пока».
«Ну пока».
Стали бы мы идти на почту, наклеивать марку (марку! О, марку! — но это, впрочем, отдельная тема), чтобы написать вот эдакую дрянь? Не стали бы.
Помню, однажды в школьные ещё мои годы пришло мне Письмо Счастья, которое нужно было переписать пятнадцать раз и отправить по почте всем знакомым, и тогда всё у меня сбудется. Два дня! Два дня я переписывал это письмо от руки шариковой ручкой, потом отправил, и всё сбылось.
А сейчас можно отправить миллион писем за три минуты. За пять долларов. Миллиард — пять тысяч. Написать Письмо Счастья каждому жителю нашей планеты — двадцать пять тысяч. Денег таких, конечно, нет, но если заведутся, то можно, если сильно захочется.
Я вот так думаю, что во всяком деле должны быть затруднения. А иначе бессмысленно всё очень получается, вот как я думаю.
 Жизнь в кастрюле 
 
Учёные утверждают, что жизнь — это форма существования белковых тел.
Я бы с ними поспорил, потому что, например, варёное яйцо — это, безусловно, белковое тело, но при этом совершенно неживое. Но с учёными спорить бесполезно: у них всегда есть что возразить.
А вообще, учёные уже много тысяч лет пытаются изготовить Жизнь из чего-нибудь неживого, но получается у них плохо, то есть совсем ничего не получается.
Методов у них два: механический и химический.
Механисты раньше изготавливали заводных птичек, уточек и человечков. Птички чирикали, уточки крякали, а человечки плясали, но были при этом совершенно дохлые (это понимал любой ребёнок, расковырявший говорящую куклу).
Позже те же самые учёные изобрели компьютер: он тоже поёт, тоже крякает и притворяется живым, но всякий, кто на нём работал, прекрасно понимает, что он тоже дохлый. Да и вообще, что это за живое существо, которое можно уничтожить, просто вылив на него стакан обыкновенной водопроводной воды? Не бывает такой жизни.
Химики же сначала переливали что-то из колбы в колбу, читали заклинания, а потом перешли на молекулярный синтез, но и у них тоже ничего не вышло: вроде бы тот же самый вирус из тех же запчастей, а не включается. Настоящий вирус уже кур ушёл жрать, а этот валяется под микроскопом и хоть бы пошевелился. Единственное, что получается, — это приделать одному настоящему вирусу ноги от другого и посмотреть, что из этого получится. Получается в основном сибирская язва.
Между тем любой совершенно человек может изготовить Жизнь прямо у себя на кухне в обычной кастрюле: достаточно сварить супу погуще (лучше с картошкой) и поставить кастрюлю в тёплое место. Уже через два дня в кастрюле возникнет Жизнь.
Жизнь эту можно, конечно, вылить в унитаз, а можно за ней понаблюдать и побыть таким образом небольшим кастрюльным демиургом. Смотреть, как в кастрюле возникают и гибнут цивилизации, как растут и рушатся города, как брат идёт на брата.
Пока картошки ещё много, Жизнь внутри кастрюли будет довольно мирная, потом одни белковые тела начнут жрать другие белковые тела, а потом уже самих себя. В самом конце процесса в кастрюле останется немного чёрной пыли на стенках: всё — Жизнь закончилась.
Очень назидательно.
Вдумчивый исследователь, пронаблюдав это зарождение и гибель Жизни, должен подпереть подбородок кулаком и задуматься о том, что же следовало предпринять этой кастрюльной Жизни.
Можно было, во-первых, выбраться из кастрюли наружу, то есть в Космос. Например, из той кастрюли, в которой мы все живём, однажды вылетел Гагарин, облетел её вокруг и собрался уже лететь к звёздам (то есть к другим кастрюлям), но внезапно умер. А после него к звёздам уже никто лететь не собирается: летают в небе какие-то аппараты для того, чтобы жители кастрюли могли смотреть телевидение, слушать радиовещание и разговаривать друг с другом по телефону, но это совсем не то.
 
Во-вторых, можно как-то прогрызть дно кастрюли и утечь по трубам на волю, туда, где картошка никогда не кончается.
Ещё можно приделать к кастрюле механические ноги и уйти вместе с ней в ближайший овощной магазин.
Да много чего можно придумать, глядя на самую обыкновенную кастрюлю с протухшим картофельным супом перед тем, как её наконец вымыть и поставить в шкаф.
 Звёзды 
 
Если звёзды гаснут — это никому не интересно.
Самое страшное, что может случиться с человеком, — это вдруг внезапно попасть в звёзды, а потом так же внезапно оттуда навсегда выпасть.
Вот, помню, был в годы моего детства солист Главного детского хора по имени Дима Парамонов. Он пел звонким задорным голосом про то, что пусть бегут неуклюже и как с Алёшкой он поссорился и другие песни. Его называли русским Робертино Лоретта. Сам Леонид Ильич Брежнев целовал его мягкими своими губами на каком-то торжественном заседании. Тогда очень любили, чтобы во время заседания внезапно выбежали пионеры в шортиках и спели что-нибудь жизнерадостное, да и кому это может не понравиться.
А потом, уже в годы перестройки, как-то показывали по телевизору передачу про этого самого Диму Парамонова: голос у него уже не звонкий, а скорее сиплый, нос синеватый, работает где-то в жэке, и вообще всё на свете ему скучно. Это, наверное, действительно очень скучно, когда всё самое прекрасное в жизни давно уже случилось и закончилось.
Да и сам Робертино Лоретта, самый настоящий, итальянский, тоже ездит с печальными глазами по сельским клубам европ и африк с вечной своей и единственной песней «джамайка». Голоса у него никакого нет и слух так себе. «Это я, я — Робертино Лоретта», — говорит он и показывает документы. Ему верят с трудом.
Да кого ни возьми: вот у Майкла Джексона помаленьку отваливается всё ранее приклеенное, какая-то другая бывшая звезда (мужчина) приставал в мужском туалете к посетителям, за что и был справедливо посажен в кутузку.
Пузатые облысевшие рокеры, одно время собиравшие стадионы, вновь вернулись в дома культуры при станкостроительных заводах, где их немногочисленные пожилые слушатели, выпив пива балтика, по старой привычке послушно машут китайскими зажигалками, хотя все перемены давным-давно уже случились.
И петербуржский дождь смывает с водосточных труб афиши с забытыми чьими-то лицами.
Сейчас, правда, добрые люди завели специальное учреждение для потухших звёзд, называется оно что-то вроде «Дискотека восьмидесятых». Там пожилые артисты (некоторые даже зарубежные, вроде ансамбля Бони-эм), страдая одышкой, скачут под собственные фонограммы двадцатипятилетней давности. Фонограммы сохранились плохо и даже нынешние цифровые технологии справляются с ними с трудом: что поделаешь — время, время. Сожрёт всё и не подавится.
Особенно печально, конечно, смотреть телевидение. Вот скачут там какие-то люди, совсем молодые и не очень. Всё вокруг них блистает и переливается, у них полный рот чрезвычайно дорогостоящих, но непрочных зубов, и поют эти люди что-то такое же задорное, как прошлый Дима Парамонов, и вроде бы весело им, а в глазах у них отчаяние: «Не забывайте нас, люди!»
А люди — они что, они уже соскучились смотреть одно и то же и все побежали в соседний зал, там показывают бородатую женщину или мужчину в перьях.
Люди — они не злые. Им просто хочется, чтобы было непрерывно весело, чтобы шарики и фейерверк. Дети, одно слово.
 Игры на воздухе 
 
Игра — дело нехитрое: вот это наши, а вон те — враги. Наши должны сделать с врагами что-нибудь для них неприятное, например, закатить им пузырь промеж столбиков или же засунуть этот же пузырь неприятелю в корзину. Если нашим удаётся совершить эти бессмысленные действия, тогда враг по непонятным причинам страшно расстраивается и даже обижается, но вместо того, чтобы попробовать объяснить нам, что так делать не нужно, начинает изо всех сил бегать туда и сюда, чтобы сделать нам точно такую же гадость. То есть ведёт себя самым максимально глупым образом.