Чужая (СИ)

— Хотел впечатлить девчонку, — равнодушно пожимаю я плечами. 
— Удалось? 
Я непроизвольно улыбаюсь, вспоминая восторг цвета искрящегося мёда, горящие щёки и пряди волос, выбившиеся из хваста, медью блестящие на солнце: 
— О да. 
Пока к нам бежал встревоженный весёлый конюх, Ева даже успела в знак благодарности прижаться к моей груди, чтобы затем неловко отстраниться и спрятать глаза. 
Безумно милая... 
— Антологию проведёшь? Тогда ты тоже пытался кого-то впечатлить? 
Я перестаю улыбаться и бросаю на директора хмурый взгляд, мол, у вас не выйдет забраться ко мне в голову, как вы того хотите. 
— Мне просто интересны причины твоего поступка, Никита, не больше, — улыбается он. — Вдруг у тебя латентная необходимость что-нибудь да угнать. 
— Очень смешно, — усмехаюсь я. 
— И правда забавно, — соглашается директор, а затем отталкивается от стола и идёт к креслу напротив моего, садится. — Так ты расскажешь мне, зачем ты угнал машину своего отца? 
— Одолжил, — поправляю я его, отворачиваясь к окну, за которым ветер треплет листья деревьев. 
— Хорошо. Ты одолжил её для того, чтобы... 
— Разбить, — снова равнодушно жму я плечами. 
— Ты не играл на пианино несколько месяцев, так? — резко меняет тему Игорь Олегович, вынуждая меня озадачено посмотреть на него. — Что тебя сподвигло вновь обратиться к инструменту? 
Ева. Непонимание собственных чувств к ней, непонимание ситуации в целом требовали выхода. И музыка помогла: привела Еву ко мне, чтобы я мог во всём разобраться. 
— Ничего, — отвечаю я в разрез своим мыслям. — Обычное желание немного поиграть. 
— Ты хотел забросить музыку, Никит, насовсем? Почему? 
Я усмехаюсь, и качаю головой. 
Нет, господин директор, у вас ничего не выйдет. 
— Твоему отцу были не по душе твои занятия музыкой, верно? — продолжает настаивать он. 
— Ему не по душе всё, в чём он сам не разбирается. 
— Но ты был готов отказаться от важной части своей жизни, чтобы он... 
— Чтобы он помог моей матери-наркоманке, да, — сужаю я глаза на директора. — Довольны? 
— О нет, Никита, я не ищу удовольствия, затрагивая неудобные для тебя темы, — грустно улыбается он. — Я лишь хочу помочь. 
— Словно мне нужна чья-либо помощь, — бросаю я раздражённо, вновь отворачиваясь к окну. 
— Нам всем она иногда необходима, — вздыхает он. — В разной степени, но всё же... У твоего решения более не играть на пианино была только эта причина: добиться расположения отца? 
— Да. 
— И ты не думал о том, что музыка, как и смерть твоей мамы, была обманом? Что ты потратил время зря, представляя, как она гордилась бы тобой, будь рядом? Ведь всё это время она могла... 
— Отец вышвырнул её на улицу! — скреплю я зубами, вонзаясь глазами в глаза директора. — Сообщил мне, что она умерла! Он обманул пятилетнего ребёнка, лишь бы не утруждать себя ненужными заботами! Ничтожество — вот он кто! 
— Да, я не уверен, что твой отец поступил верно, — спокойно рассуждает директор. — Никто не идеален — на то мы и люди... Но что касается твоей матери... Ты не допускал мысль, что она сама решила уйти? 
— Без вариантов, — уже спокойнее отвечаю я. — Отец выгнал её и запретил ей со мной видеться. 
— Это она сама тебе рассказала? Когда нашла тебя... несмотря на запрет, через столько лет? 
Я сужаю глаза, прекрасно понимая, куда он клонит. 
— Вам известно больше, чем мне? — холодно интересуюсь я. 
— Не думаю, но, да, я беседовал с твоим отцом — так положено. 
— По его версии, она сама... бросила меня, верно? — спрашиваю я, раздражаясь от того, как жалко звучит мой голос. — Ради наркотиков? 
— И на эту мысль наводят не только слова твоего отца, но и сам её поступок... Никита, я прекрасно знаю, какой жестокой порой бывает правда, но лишь приняв её, мы можем двигаться дальше. 
— Она меня не любит. Ева права. 
— Ты уже разговаривал с кем-то на эту тему? — удивлённо приподнимает директор брови. — Это очень хорошо, Никита. Твой собеседник, эм... Ева, она убеждена в том, что это нелюбовь? 
 
Я досадливо морщусь на свою неосторожность с именем и отвечаю: 
— Твёрдо убеждена. 
— И ты с ней не согласен? 
— Нет. 
— Почему? 
— Отцам плевать на своих детей, они не вынашивали их в себе на протяжении девяти месяцев, они изначально не имеют той связи, которой обладают мать и ребёнок. Ева не видит этой разницы. И я помню, какой была моя мама. Помню. 
— И ты цепляешься за эти воспоминания? А какая твоя мама сейчас? Она обрадовалась, узнав, что ты, как она того хотела, занимаешься музыкой? 
— Я ей не говорил, — глухо говорю я. 
И вообще, мне это всё надоело. Я хочу уйти отсюда. 
— Потому что решил отказаться от музыки, верно. Опять же, ради неё. А ты узнавал, чем она готова пожертвовать... ради тебя? 
Я сжимаю челюсти, стискивая пальцами подлокотники кресла. Нервы натянуты похлеще пресловутых струн. Они звенят внутри меня. Побуждают к побегу желанием остаться наедине с самим собой. 
Почему всем вокруг так важно убедить меня в том, что я не нужен собственной матери? 
Словно я настолько туп, чтобы самому этого не понимать? 
— Это нормально — любить и ждать взаимности, Никита, — тихо говорит Игорь Олегович. — И я уверен, что твоя мама тебя любит. Как любит тебя и твой отец. И наверняка кто-нибудь ещё... Возможно, та самая Ева, с которой ты общался на сложные темы? Мм? Расскажешь мне о ней? 
Напряжение отступает под натиском неконтролируемого веселья. Теперь мне хочется смеяться. Ну что за идиотизм? Из крайности в крайность. 
— Пока мы только дружим, — усмехаюсь я. 
— О. Так это та девочка, ради которой ты угнал коня? 
— Нет! — отвечаю я поспешно. Пожалуй, даже слишком поспешно. 
Директор на секунду сужает глаза, а затем спрашивает: 
— У тебя есть серьёзные чувства к обеим, или ты предпочитаешь не брать на себя обязательства? Ты когда-нибудь влюблялся, Никита? 
— Никогда, — качаю я головой. 
— Советую попробовать, — улыбается он. — Тебе, как музыканту, это будет очень полезно, согласись? Любовь, пожалуй, самый бездонный источник вдохновения... 
— Перейдём к философии? — усмехаюсь я. 
— В другой раз, если ты не против, — тихо посмеивается директор. — Заметил? Мы вновь вернулись к угону. Скажи, ты жалеешь, что сел тогда за руль? 
— Да, — глухо выдыхаю я. Былого веселья как не было. 
— Ты был пьян, верно? 
— Смертельно, — киваю я. 
— У тебя была причина для такого состояния? 
— Сообщение о новой семье отца, — жму я плечами. — Что вынесло вердикт по вопросу старой: мы ему не нужны. 
— Ты, услышав новость о брате или сестре и будущей свадьбе отца, захотел напиться, а затем и разбить ту машину отца, которой он дорожил больше прочих. Всё верно? 
— Всё так, да. 
— О возможных последствиях ты тогда не думал? 
— Я не хотел, чтобы кто-то пострадал, если вы об этом. Мне жаль, что так вышло. Правда. 
— Ты не хотел, чтобы пострадал кто-то... — подавшись в мою сторону, облокачивается директор на колени, смотрит на меня цепко и напряжённо. — А что на счёт тебя? Ты хотел пострадать сам? 
Его вопрос бьёт кулаком в солнечное сплетение, и волна удара огнём проходит по всему телу, душит горло, словно в него вцепились чужие руки. 
Я — не самоубийца. 
Что за чушь?! 
— Я никогда себе не прощу того, что человек попал в больницу по моей вине, — сквозь зубы цежу я. — Я был пьян и чертовски зол, потому не справился с управлением. Всё. 
Директор продолжает упрямо всматриваться в моё лицо, и я снова чувствую себя на грани побега. Но вот он медленно отклоняется на спинку кресла и виновато улыбается: 
— Прости, Никита, я обязан был спросить. 
— Надеюсь, на сегодня с вопросами покончено? 
Игорь Олегович бросает взгляд на наручные часы, будто бы удивляется тому, сколько сейчас времени и вновь смотрит на меня: