След сломанного крыла

— Смотри под ноги, — говорит он и ведет меня к краю крыши, огороженному цементными блоками, на которые можно опереться. Одной рукой он по-прежнему держит мою, а другую поднимает к небу. — Когда я был маленьким, папа приводил меня сюда. Если он терял пациента или у него был плохой день, мы сидели с ним на крыше и он показывал мне звезды. Он знал их названия.
— А теперь ты приходишь сюда сам, — говорю я, ничуть не сомневаясь в этом.
— Это заставляет меня помнить, что я не центр мироздания, — он смотрит на меня с легкой улыбкой. — Иногда происходят вещи, не имеющие никакого смысла.
Глаза мне застилают слезы, но я смахиваю их. Опустив взгляд, я выдергиваю свою руку из его руки и указываю на россыпь звезд:
— Это Кассиопея.
— И ее муж — Кефей, — добавляет он.
— Вот Большая Медведица, — я иду по кругу, стараясь припомнить как можно больше имен. — И Орион.
— Ты знаешь много созвездий, — в его голосе слышится восхищение.
— Разве их не все знают? — иронично спрашиваю я. Мы оба умолкаем. Я чувствую, что он смотрит на меня, наблюдает за мной. — Ей всего пятнадцать, — наконец шепчу я. — Она еще ребенок.
— К нам в отделение травматологии приводили девочек и младше ее, — Дэвид приводит медицинские статистические данные, чтобы дать мне понять: мы не одиноки в своем горе. — Девочек привлекают драматические отношения, даже насилие. Отношения жертва — палач. Такая извращенная форма подростковой любви, — он наклоняется ко мне и смотрит в глаза. — У Джии сейчас сложный период. Родители помогут ей его преодолеть.
Он уверен в своих словах, как может быть уверен только очень наивный человек. Я представляю себе, как говорю ему, что для нас невозможно «преодолеть» это, что быть жертвами насилия — у нас в крови, в генах. И сколько бы мы ни боролись, нам от этого не уйти. Я знаю, я пробовала.
— Да, это так.
— Соня! — мое имя срывается с его губ, как будто он взял на себя всю мою боль. — Прости, — доктор исчез, остался человек. — Твой отец, а теперь Джия, — он протягивает руку, чтобы убрать воображаемую прядь волос с моей щеки и заправить ее мне за ухо. — На тебя слишком много навалилось.
— Какое самое большое несчастье в твоей жизни? — спрашиваю я его, все еще ощущая прикосновение его пальцев к моему лицу. Говорить ему «ты» так естественно, как будто я знала его всю жизнь. Мне хочется думать, что мы не одни такие ущербные в мире, что и другие испытывают боль.
Он явно смущен, тем не менее отвечает:
— Я потерял бабушку и дедушку, когда мне было пятнадцать лет. Одна болезнь последовала за другой.
Он не вдается в подробности.
— Ты любил их? — спрашиваю я тихо.
— Очень, — Дэвид смотрит на небо, словно ищет их там. — Они заботились обо мне, когда родители пропадали на работе. Они были мне как вторые отец и мать.
— Мне очень жаль, — говорю я, и мне действительно очень жаль.
Он нерешительно подходит ко мне. Видя, что я не протестую, он обнимает меня и прижимает мою голову к груди. Тихо поглаживая меня по спине, он произносит:
— Я уже говорил, но повторю. Я все сделаю для тебя, только скажи.
Я таю в его объятиях. Впервые в жизни я чувствую себя в безопасности в мужских руках. Эта мысль пугает. Я знаю, что нужно сделать, что сказать, но я даю себе двухминутную отсрочку. Этого хватит, чтобы порадоваться тому, что он мне предлагает, хотя я знаю, что это невозможно. Я знаю, что напрасно пришла к нему; просто беда Джии обрушила на меня целый шквал воспоминаний, и, почуяв опасность, я инстинктивно стала искать защиты.
Но когда он проводит рукой по моей щеке, приподнимая мою голову, я понимаю, что время истекло. Освободившись от его объятий, я смотрю в его лицо, готовясь к моменту, когда он услышит правду и отшатнется от меня.
— Ты хочешь что-нибудь сделать для меня?
— Все что пожелаешь.
— Тогда дай моему отцу умереть.
Я поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к лифту, всю дорогу до дома чувствуя на себе его взгляд, полный ужаса и отвращения.
 Рани 
 
 
Она отправляется к Марин спустя день: ей требуется время, чтобы переварить то, что ей рассказала Соня. Джия избита? С каменным лицом Рани молча выслушала подробности и только в своей комнате упала на колени и зарыдала. Судорожно вздыхая, Рани вспоминала о рождении Джии, о первых годах ее жизни, о ее превращении в красивую юную девушку. Теперь эта красота навеки покрыта рубцами. Даже не видя, Рани может представить себе следы ударов на ее теле, боль от поврежденных ребер. Ей знакомы все ощущения Джии, и главное из них — чувство стыда оттого, что тебя бьют, как животное.
Рани приезжает к Марин без звонка. Та сразу открывает ей дверь. Она редко одевается так — в футболку и свободные брюки.
— Как она? — спрашивает Рани, проходя мимо дочери в прихожую. Она решила надеть шальвар камиз, потому что в традиционной одежде ей будет легче выдержать предстоящее. Наряд состоит из штанов из тонкого хлопка и разноцветной вышитой блузы, спускающейся ниже колен.
— Она спит. Заперлась в своей комнате и спит, — Марин закрывает за матерью дверь. — Соня тебе рассказала?
Что-то в голосе Марин настораживает Рани:
— А ты думала, что не расскажет?
— Я не знала, что думать. У нас нет специальных правил на такой случай, — Марин пожимает плечами. — Сейчас с Джией все хорошо.
— Я тоже так считала до вчерашнего дня, — Рани идет к лестнице. — Пойду сама посмотрю.
— Мамми! — такого отчаяния в голосе дочери Рани не слышала со времен ее детства. Рани оборачивается к ней и видит, как Марин нервным жестом убирает волосы назад, ухватившись за пряди. Она обычно делала так, когда приносила из школы пятерку с минусом или четверку с плюсом за контрольную работу, зная, что Брент даст волю своим кулакам. Когда ей не за что было держаться, она держалась сама за себя. — С ней все хорошо.
— Конечно, — говорит Рани, смягчаясь. — С ней все будет хорошо.
Рани тихонько стучится к внучке, а потом приоткрывает дверь. Джия свернулась калачиком под одеялом, хотя в доме тепло. Свет в комнате выключен. На столе лежит недоеденный сэндвич, а рядом стоит стакан с молоком. Рани проходит и садится на кровать. Она кладет руку на спутанные волосы Джии, виднеющиеся из-под одеяла.
— Оставь меня, — бормочет Джия. Гнев подавляет привычку к послушанию.
— Разве так надо разговаривать со своей мумджи? — мягко спрашивает Рани. Этим словом в Индии называют бабушку со стороны матери, и внучка обычно обращается к Рани именно так.
Джия сбрасывает одеяло и поворачивается к бабушке. Волосы девушки растрепаны, лицо заплакано. Когда Рани включает прикроватную лампу, Джия моргает, пытаясь приспособить зрение к свету после темноты.
— Что ты здесь делаешь, мумджи?
— Пришла проведать тебя, бети.
Джия садится на кровати, поджав колени, и утыкается в них лицом.
— Мама рассказала тебе?
— Мне рассказала твоя мази Соня, — Рани кладет руку на голову Джии, пытаясь пригладить ей волосы. — Она очень беспокоится о тебе. Мы все беспокоимся.
— У меня все хорошо.
Рани хочется улыбнуться. В голосе Джии она слышна та же бескомпромиссность, что и в голосе Марин. Их сходство поразительно, хотя ни мать, ни дочь не видят его.
— Я этого не заметила.
— Ты не поймешь, мумджи, — говорит Джия. — Это тинейджерские дела.
— Когда ты начала встречаться с парнем? М-м? — Рани гладит Джию по щеке. — Я не помню, чтобы папа с мамой тебе это разрешали.
Сдерживая улыбку, Джия неожиданно произносит:
— Мне не нужно их разрешение.
— А вот здесь ты ошибаешься, — Рани вспоминает собственных родителей и споры из-за того, можно ли им с Брентом встретиться на людях перед свадьбой. Ее мать боялась, что репутация Рани будет испорчена. Рани берет руку Джии и легонько проводит пальцами по ее венам. — Чувствуешь, как пульсирует кровь? Это та же кровь, что во мне, в твоей матери, в мази Соне, в мази Трише. Поэтому все, что ты делаешь, все, что происходит с тобой, влияет и на нас. В тебе наша кровь, — она ласково сжимает лицо Джии в своих ладонях, глядя ей прямо в глаза. — Твоя мать и ее сестры вышли из моей утробы, а ты вышла из утробы твоей матери. Ты — наша, дорогая.