Любви хрустальный колокольчик

— Говори!
— Хорошо, я скажу тебе, но помни — часть моя!
Бек хлопнул себя по тощим ляжкам и опять затрясся в приступе хохота. Но на этот раз он смеялся куда меньше, вскочил с кресла и вдруг забегал по комнате. Не только я, но и все, кто был в комнате, следили глазами за ним, за каждым его шагом, и каждым жестом. Этот маленький страшный человечек неотвратимо приковывал к себе взоры, словно кобра. Всласть набегавшись, он внезапно подскочил к Павлу и без всякого предупреждения, молча и вроде бы несильно ударил его по лицу. Но губу он ему рассек, и довольно сильно, из раны тотчас же потекла кровь, заливая остатки рубашки. Зрелище явно нравилось Беку, он смотрел как зачарованный. Вдруг этот джинн как-то странно вскинулся, сложился пополам и рухнул на пол, тотчас раздалось несколько негромких хлопков, и все соратники Бека попадали. Я обернулась к двери: в нее входили какие-то люди в черных масках с каким-то нелепым оружием в руках, но, видимо, оно все же было действенно, раз из него убили столько людей.
«Кажется, смена актерского состава!» — пришла мне в голову дурная мысль, ведь было явно не до шуток. На моих глазах гибли люди и текла кровь, но осознать до конца, что все это происходит на самом деле, а не в пьесе и не во сне, было просто невозможно! Воцарилась тишина, только у одного из лежащих на полу что-то сипело в горле, он был еще жив и шевелился, к нему подошел один из типов в маске и выстрелил в упор. Глаза мои расширились, и я отключилась.
Сколько я пробыла без сознания, не знаю, но когда очнулась, то оказалась лежащей все на том же диване, словно была прикована к нему навечно. К счастью, на полу никого не было, а Павел без наручников, в свежей рубашке, с отмытым от крови лицом вольготно расположился в кресле и пил водку. Значит, люди в масках, так спокойно и хладнокровно расстрелявшие Бека и его людей, были из команды Павла. Ах, Володя, Володя! Ну почему ты ушел один, почему не взял меня с собой? Я не хочу быть без тебя, какой смысл участвовать в этой жизни, где так легко мучают и убивают?! Вернись! Вернись хотя бы для того, чтобы взять меня с собой! Я так хотела услышать хоть какой-нибудь знак, какой-нибудь отзвук того, другого, нездешнего мира, что мне показалось, будто я и вправду слышу хрустальные колокольчики. Вдруг мои пальцы что-то больно сжало, и колокольчики смолкли. Это Павел стиснул мои пальцы, настоятельно требуя к себе внимания. Но мне было безразлично, что он говорил и о чем спрашивал. Я перевела взгляд на него, машинально отметив запекшуюся рану на губе, и спросила о наболевшем:
— Скажи, ты действительно считаешь меня сумасшедшей?
Он мне стал эмоционально объяснять, какую смертельную угрозу представлял Бек для меня, но это было все не то, и я опять прервала его:
— При чем тут Бек? Он меня совсем не волнует. Ответь — ты, именно ты на самом деле считаешь, что я сошла с ума?
Он пристально посмотрел мне в глаза, чуть помолчал и ответил:
— Не больше, чем кто-нибудь другой. Сейчас все сумасшедшие, весь мир словно обезумел.
Не могу сказать, что я была согласна с ним, но такой ответ меня более-менее устраивал, и я закрыла глаза. Павел понял, что разговаривать сейчас со мной нет никакого толку, и отцепился, опять принялся за водку, изредка перебрасываясь словом с невидимым мне собутыльником. Кажется, они кого-то ждали. Я их не слушала: вернулась мыслями к Володе, но уже не звала его, а просто вспоминала.
Но передышка уже закончилась, по коридору опять затопали, в дверь нетерпеливо и громко постучали, Павел лениво отозвался, и кто-то вошел. Вся лень с Павла разом слетела, он оглядел вошедших, усмехнулся и перевел взгляд на меня, я поняла, что происходящее меня как-то касается, и обернулась посмотреть. В этом дурном фильме было много похожих эпизодов, опять двое держали человека в наручниках, но на этот раз им был Виктор. Сознание упорно отказывало признавать реальность происходящего, и я тупо подумала, глядя на него: кто же будет в третий раз? Павел что-то негромко и раздраженно буркнул, и наручники с Виктора сняли. Несколько мгновений Павел с нехорошей улыбкой изучал гостя, потом вдруг сделал приглашающий жест. Виктор шагнул, но как-то неловко, зацепился за что-то ногой и неудобно сел, почти упал на диван, причем на то самое место, где еще так недавно сидел сам Павел и где еще была видна его кровь, впитавшаяся в кожу дивана.
 
Виктор зашевелился, поудобнее устраиваясь. Сидел он очень близко, но не обращал на меня ни малейшего внимания. Павел отчего-то развеселился и, продолжая разыгрывать радушного хозяина, предложил гостю водки. К моему величайшему удивлению, тот согласился. А меня еще ругал, когда только заикнулась о вине! Достали стопку, разлили, и Виктор мгновенно выпил, провозгласив тост: за присутствующих. Все это мне не нравилось, и я поморщилась от его фальшивой патетики.
Оказывается, Павел зорко следил за мной, потому что тут же спросил:
— Почему это ты, интересно, морщишься, что тебе вдруг не понравилось? Ведь это как-никак твой любовник, не правда ли?
При этих словах Павла Виктор медленно повернулся, как-то искоса и, мне показалось, недружелюбно посмотрел на меня, словно даже и предположить не мог, что я могу здесь оказаться, и только теперь заметил. Отметив про себя весьма неважные актерские данные у обоих, вслух я сказала совсем другое:
— Можно подумать, что ты в этом сомневаешься. Но меня интересует совсем не это. Я никак не могу понять: почему ты сегодня весь день разыгрываешь ревность?
— Жень, ты неисправимая выдумщица. С чего ты, скажи на милость, взяла, что это розыгрыш? Сама должна видеть — мне сейчас совсем не до игр, того и гляди, кто-нибудь возьмет за жабры! Так и любовничек еще твой свалился на мою голову, ходил здесь, вынюхивал. Короче, одни неприятности кругом, а у тебя на уме только игры.
— Ну, то, что у тебя неприятности, я очень даже чувствую, особенно на своей голове, поскольку ты своими неприятностями щедро делишься с окружающими. Что же касается моих якобы фантазий и склонности к игре, то не притворяйся хотя бы сейчас. Никогда в жизни ты меня не ревновал, и никогда тебя не интересовало, с кем я сплю. Я даже думаю, ты настолько всегда был ко мне безразличен, что если бы вдруг в самый разгар нашего медового месяца ненароком обнаружил, что я тебе изменяю, то только бы посмеялся от души. Естественно, я ничего такого не делала, я говорю это просто для того, чтобы ты прекратил разыгрывать из себя Отелло.
Павел решил все перевести в шутку и рассмеялся, не слишком весело, впрочем. Виктор, наоборот, нахмурился еще больше.
— Ну, повеселились, и хватит, — подвел только ему понятные итоги Павел и резко повернулся к своему непрошеному гостю. — А вот теперь я готов услышать причину твоего о-очень даже странного появления здесь.
Интонация Павла, который вроде бы начал весело, теперь была откровенно угрожающей, но Виктор и бровью не повел. Вообще сделав вид, что он очень занят и ему не до таких пустяков, как чьи-то вопросы, он подцепил вилкой закуску и потащил в рот. Прожевал не спеша, а потом той же вилкой ткнул в мою сторону и коротко пояснил:
— Она! — и как ни в чем не бывало продолжил свою трапезу, можно было подумать, что он год не ел.
Такой ответ Павла очень развеселил.
— Она, говоришь? Что-нибудь подобное я и ожидал от тебя услышать. Но должен тебе заметить, что это не очень умно придумано. Может, назовешь какую-нибудь другую причину? Нет? Ну хорошо, тогда объясни мне, зачем она тебе нужна? Только очень тебя прошу, ну просто о-очень, не надо говорить о любви, я уже давно вышел из подросткового возраста, чтобы слушать об этом.
— Слушай, а между нами, оказывается, много общего. Я тоже хочу задать тебе тот же самый вопрос: зачем она тебе? И при ответе прошу учесть, что я также давно вышел из подросткового возраста.
Этот, казалось бы, вполне невинный обмен репликами настолько взвинтил меня, что я встряла в их разговор:
— Господа! Ну что вы спорите? Можно просто разыграть меня в карты или же принять соломоново решение, и тогда каждому достанется по половинке.