Секретный фарватер (илл. В. Бибикова)
Ведь летом 1952 года западногерманские диверсанты не возобновляли своих попыток проникнуть в Винету. Им это было ни к чему. По-видимому, архив Гитлера находился уже за семью замками, в надежных стальных сейфах.
Но ни немцы, ни их американские конкуренты ничего не знали о «доносе из могилы», о футляре, в котором содержалась как бы краткая инвентарная опись всего, что было в «кофрах фюрера».
Да, секретное оружие… Именно это — наиболее точное определение того, что было в «кофрах фюрера»: старое секретное оружие! Ибо с древнейших времен яд и стилет, диверсия, шпионаж, клевета и провокации всех видов неизменно дополняют любое новое секретное оружие.
Александр тряхнул головой и огляделся. Он стоял на Дворцовой набережной.
За спиной его раздались оживленные голоса. Это гурьба экскурсантов, весело переговариваясь, входила в подъезд Эрмитажа.
Александр был в Эрмитаже очень давно, еще до войны, вместе со своей школой. От музея остались самые смутные воспоминания: что-то вроде огромного облака, в которое заходит солнце, — много багрянца и золота.
Багрянец и золото? Очень хорошо! Ему нужна разрядка.
Александр вошел в Эрмитаж.
Откуда-то сверху доносился голос, странно знакомый. Он как бы притягивал Александра к себе.
Впереди экскурсии шла девушка-экскурсовод, невысокого роста, худенькая, но хорошо сложенная. Она двигалась очень быстро.
Наконец, остановившись у черепахового столика, на диво инкрустированного, простроченного насквозь золотой проволокой, девушка обернулась к Александру, и он узнал ее. Правильно! Это Люда, пожелавшая ему удачи.
Она объясняла звучным голосом, выразительно жестикулируя маленькими руками.
С удивлением и гордостью узнал Александр, что Эрмитаж обладает самым большим в мире собранием картин Рембрандта — двадцатью пятью полотнами! В Ленинград приезжают искусствоведы даже из Голландии, чтобы изучать картины своего земляка!
А эта изумрудно-зеленая малахитовая ваза — изделие уральских умельцев, кропотливо подбиравших и наклеивавших кусочки малахита один к одному, чтобы получить желаемый узор!
Да, труд! Самоотверженный, во имя искусства, стало быть, для радости и счастья многих поколений людей!
Смотрите-ка, чудо XVIII века — гобелен! Сколько усилий вкладывалось в него! Лучший мастер мог выткать за год не более одного метра такого ковра. В течение своей жизни он создавал всего лишь один-два гобелена.
Но ведь труд человеческий и война несовместимы, они противоречат друг другу! Чудовищная бессмыслица разрушении, связанных с войной, стала особенно ясна Александру в Эрмитаже.
Как! Трудиться всю жизнь, недосыпать ночей, постепенно слепнуть над своей работой, создать наконец шедевр — сгусток солнечного света, и всего лишь для того, чтобы это в какую-то долю секунды превратилось в пепел?..
А девушка тем временем рассказывала о блокаде, о том, как уберегли сокровища Эрмитажа от немецко-фашистских бомб и снарядов.
Многое было заблаговременно эвакуировано в глубь страны. Под произведения искусства занимали целые составы, хотя каждый вагон был на счету. А то, что не успели вывезти из города, укрыли в его подвалах.
И тут Люда увидела Александра, который слушал ее с таким же вниманием, как и остальные.
Кровь хлынула девушке в лицо, горячей волной залила шею, руки — она покраснела так, как могут краснеть только очень светлые блондинки, вспыхнула вся, будто сноп соломы на ветру.
Александр смущенно кашлянул. Еще подумает, что он явился в музей ради нее!
А она, верно, так и подумала, потому что ее глаза засияли еще ярче — просто заискрились, как две звездочки.
Когда экскурсия закончилась, Александр подошел к девушке.
— Здравия желаю, — сказал он несколько стесненно и потому громче, чем следовало бы. — Вот где, стало быть, вы обосновались! В Эрмитаже.
Они вышли на широкую мраморную лестницу.
— У вас еще есть экскурсии?
— Нет. Я закончила работу.
— Можно, я немного провожу вас?
— Хорошо. Только возьму плащ. Я быстро. Александр в ожидании облокотился на перила лестницы.
Это была высокая, красивая лестница. Когда-то она называлась посольской, потому что в дни «высочайших» приемов по ее мраморным ступеням неторопливо поднимались и спускались иностранные дипломаты, сверкая пластронами манишек или золотым шитьем мундиров. Сейчас по лестнице гурьбой сбегали экскурсанты.
Но вот на верхней площадке показалась Люда. Она действительно оделась быстро, но спускалась не спеша. Плащ был темно-зеленый и очень шел ей. Волосы были старательно причесаны.
Спускаясь, она неотрывно смотрела на Александра. Он даже испугался, что она споткнется и упадет, и шагнул к ней навстречу.
Послышался задорный перестук каблучков. Из боковой двери набежала стайка девушек. Щебеча: «Людочка-Людочек, Людочка-Людочек!», они обступили, завертели его спутницу, будто прихорашивая, показывая Александру со всех сторон. И каждая лукаво-кокетливо, снизу вверх, посматривала на высокого моряка.
Фр-р! И разноцветная стайка умчалась так же внезапно, как появилась.
Девушка выглядела немного смущенной.
Вообще-то Александр не был силен по части проницательности. Но тут на него снизошло нечто вроде вдохновения.
Он понял: девушку впервые в ее жизни поджидает после работы молодой человек, и подружки рады за нее.
Они, так же рядом, чинно вышли из Эрмитажа.
И остановились, увидев как бы отражение его багрянца и золота на противоположном берегу Невы. Силуэт города был окрашен в красные, бледно-коричневые и фиолетовые тона, резко выделяясь на фоне низких желтых облаков.
Люда, вероятно, сравнила бы город со сказочной птицей Феникс, которая, в ярком оперении, поднимается из тлеющих углей. Но Александр был моряк. Ему представилось, что это эскадра. Строем кильватера она проходит перед ним. Он узнавал отдельные «корабли» по их характерным контурам, по «мачтам»: шпилю Петропавловской крепости, башенкам мечети, ростральным колоннам у Военно-Морского музея. Ленинград медленно плыл вниз по реке — на вест.
Александр перевел дыхание.
— Тициана бы сюда, — пробормотал он. — Тициан бы это, пожалуй, написал.
Люда порывисто обернулась к своему спутнику.
— Послушайте! — сказала она. — Это странно. Мне кажется, мы уже шли так. Нева, по-моему, тоже была. Александр наморщил лоб.
— Да, что-то в этом роде, — неуверенно согласился он, потом добавил бодро: — Но это бывает, знаете ли! Рефракция памяти! Психологам известны подобные случаи…
— Ах, психологам уже известны, — разочарованно протянула девушка.
Они миновали Дворцовый мост.
— Нет, мы где-то встречались, — настойчиво сказала Люда. — Еще до театра. Если бы я верила в метампсихоз… Вы не можете меня вспомнить?
Александр покачал головой.
— Обязательно постараюсь, — пообещал он. — Мне бы почаще встречаться с вами для этого. Раз в год маловато, вы не находите?
— Мы виделись еще на площадке трамвая, — с мягким укором сказала Люда. — Вы уже забыли?
— Как я могу это забыть? Вы тогда пожелали мне удачи!
— И помогло?
— Да. Большое спасибо.
— А в чем вы добились удачи?
— О!.. В спортивных соревнованиях! Я подводный пловец.
Люда помолчала.
— Мне, значит, нельзя знать. Я не буду. Но у вас рука на перевязи. Очень болит?
— Чепуха. Ударился о стенку бассейна во время прыжка… Нет, правда, Людочка, у вас легкая рука!
Молодые люди продолжали медленно идти вдоль Невы.
Медный всадник не обратил на них никакого внимания. Он, по обыкновению, был занят тем, что, сидя на коне, хозяйским жестом простирал над площадью руку и сосредоточенно смотрел поверх голов проходящих мимо парочек.
— Сегодня как-то странно на душе, — признался Александр.
— Плохое настроение?
— Наоборот, хорошее. Но не с кем было разделить его.
Он невольно выделил слово «было».
— Я понимаю, — торопливо сказала Люда. — Если поделишься с кем-нибудь горем, то уменьшаешь его наполовину. А поделишься радостью — увеличиваешь ее вдвое.