Когда сбываются мечты

Конни находилась в коме весь понедельник. Полностью опустошенные, вечером мы уехали из госпиталя, по пути к дому Роны купили пиццу, быстро съели ее прямо на кухне и легли спать. Рано утром мы вернулись в больницу.
Весь вторник мы говорили о детстве, обменивались воспоминаниями. Порой пытались подключить Конни к обсуждению наших дел, изредка смеялись, но этот смех звучал как-то натянуто.
Но мы думали, что Конни возражала бы против смеха. Ей понравилось бы, что мы с Роной нашли общий язык после стольких лет непонимания. Мама просила меня присмотреть за Роной. Но мне гораздо больше импонировала мысль присматривать друг за другом, по крайней мере в тот короткий промежуток времени, что мы проводили вместе.
За эти дни я успокоилась. Сидя в маленькой больничной палате, я испытывала странное облегчение. Вот моя мама. Моя сестра. И в ближайшие часы мне никуда не придется бежать и ничего не придется делать. Работа, дети, борьба за право опеки отодвинулись куда-то очень далеко от меня. В той драме, в которую сейчас превратилась моя жизнь, наступил антракт, которым я странным образом наслаждалась.
Во вторник ночью мягкая тишина наполнилась вдруг хриплым дыханием Конни. Доктор поставил диагноз «пневмония» и начал колоть антибиотики. Мы с Роной обменивались взглядами, обеспокоенные теми звуками, которые издавала Конни.
Однако эти звуки неожиданно оборвались в полночь, и снова наступила мертвая тишина. Пришел доктор и сделал заключение о смерти, за ним пришли нянечки и отключили аппаратуру. Мы с Роной стояли, тесно прижавшись друг к другу, пока они выполняли свою работу, но когда они собрались выносить Конни из палаты, мы запротестовали.
— Еще минуту, — попросила я. Рона тихо плакала рядом.
Они вышли и закрыли за собой дверь, оставив нас.
Мы подошли к постели. Конни выглядела как обычно.
— Какая гладкая у нее кожа, — прошептала Рона. — Все морщинки исчезли.
— Они исчезли вместе с напряжением, — ответила я. Жизнь медленно и постепенно отпускала тело. И восковой оттенок кожи, который я заметила ранее, означал начало конца. — Она выглядит такой умиротворенной. Надеюсь, она и умерла такой.
— И я надеюсь. Она не была плохой матерью, — сестра прерывисто вздохнула.
— Ты любила ее. И она любила тебя. А иначе что ее держало тут столько времени?
— Вина. Обманчивое чувство ответственности.
— Нет. Все гораздо проще. Матери никогда не предают своих детей. Не могут. Им это не свойственно.
— Теперь ее не стало, — прошептала Рона и снова заплакала.
Мои глаза тоже наполнились слезами. Я наклонилась и дотронулась до волос Конни, провела пальцами по ее лбу и щеке. Я не помнила, чтобы поступала так раньше. И меня потрясла мысль, что мы столько всего упустили. Внезапно мне страстно захотелось схватить ее и вдохнуть жизнь в ее тело, чтобы успеть сделать то, что было упущено. Но конечно же я оказалась бессильна.
Мы похоронили Конни в четверг утром после короткой церемонии под холодным и мрачным небом. Я была тронута до глубины души, что не только священник, но и многие друзья Конни пришли проводить ее в последний путь.
На протяжении всей службы я обнимала Кикит, время от времени передавая ее Роне, в то время как Дэнис прижимал к себе Джонни.
Броди тоже прилетел, но его присутствие оказалось для меня радостью и мукой одновременно. Мне хотелось, чтобы он меня обнимал, но приходилось держать себя в руках.
Броди улетел домой в пятницу утром, Дэнис и дети вечером. Я осталась с Роной до субботы.
Мы планировали провести день в мамином доме, разбирая ее вещи, и какое-то время честно пытались сделать хоть что-то полезное. Но вскоре нас одолели воспоминания, потом охватило горе. Когда настало время везти меня в аэропорт, мы пришли только к одному решению, что я заберу кота. Я садилась в самолет с сумкой в одной руке и с Валентино в другой.
Броди встретил меня в Бостоне, как мы и договаривались. Одной рукой он взял сумки с одеждой и котом, другой обнял меня и повел к машине. Я помнила только, как мы переехали через мост и заехали в супермаркет, чтобы купить для кота еду и подстилку, а потом заснула. Броди разбудил меня уже у маяка, занес мои вещи внутрь и приготовил все для Валентино. Затем он принес мне стакан вина и усадил в громадное плетеное кресло в темном кабинете.
 
Он стал моим щитом, моим убежищем. Он помог мне вновь обрести чувство безопасности. Я перестала сдерживаться. И заплакала. Я оплакивала маму и Рону, оплакивала несбывшиеся мечты и сожаления. К тому времени как я выплакала все слезы, я снова начала засыпать, но не позволила Броди уйти. Мы заснули вместе в кресле, нежно обнимая друг друга. Я была настолько перегружена всевозможными эмоциями, пережитыми мной за эти дни, что любовь к Броди казалась мне сейчас самым важным чувством на свете.
Не знаю, как долго я спала — час, может, два. Проснулась я в тревоге и прижалась к нему еще сильнее. Я поняла, что он не спит и готов в любую минуту поддержать меня. Я нуждалась в нем так сильно, что, если бы вдруг маяк упал в воду, я все равно не отпустила бы его от себя.
Мы целовались, целовались долго и страстно, но никак не могли насытиться друг другом. Я нежно перебирала пальцами волоски на груди Броди, его руки проникли мне под свитер и ласкали мою грудь. Мы освободились от ставшей лишней и ненужной одежды, мягко и трепетно касаясь друг друга, наслаждаясь нежным ароматом кожи, упиваясь каждой клеточкой обнаженного тела. Остатки благоразумия начисто испарились из моей головы. Я любила Броди. Он заполнил собой все мои мысли, подарил мне чувство покоя и умиротворенности даже в том безумном урагане ощущений и эмоций, в котором мы оказались. Если бы я могла погрузиться в него целиком, я бы сделала это.
Я никогда не забуду того фейерверка чувств, который взорвался во мне в момент нашей близости. Мы шутили над моей непорочностью, но Боже, я действительно никогда еще не испытывала такой полноты ощущений. Броди заполнил всю меня, я мгновенно откликалась на каждое его трепетное движение. Я жадно ласкала его широкую грудь, твердый живот, напрягавшийся под моими руками, стройные бедра. Запах и жар его тела накрывали меня неизведанной волной необыкновенной чувственности. И я закричала от волшебного удовольствия.
Я кричала снова и снова; наслаждение оказалось столь велико, тело так буйно откликалось на каждую ласку Броди, что кульминация пугала меня. Но все мое существо взорвалось в экстазе, вся недоговоренность исчезла, уступив место изумительному, божественному удовольствию. Нежась в волнах неги и страсти, я уже не понимала, где заканчивается чувственное наслаждение и где начинается праздник души.
А потом мы заснули в объятьях друг друга. Когда я проснулась, Валентино сидел напротив моего лица, разглядывая меня огромными оранжевыми глазищами.
— Броди? — позвала я и прислушалась в ожидании ответа. Мне стало страшно. Я села и прижала колени к подбородку. — Броди?
Ответа не последовало. Я сбежала на второй этаж, проскользнула в ванную комнату и прислонилась к двери. Сквозь завесу воды в душевой кабине я отчетливо видела руки Броди и склоненную под струями его голову.
Я стянула с себя остатки одежды, проскользнула в кабину и прислонилась к стеклу.
Броди смотрел на меня через плечо. Струя воды задела меня. Я вскрикнула.
— Она же ледяная!
— Конечно.
— Включи горячую, Броди!
— И не подумаю.
Я обхватила Броди сзади, сцепила пальцы у него на груди и быстро заговорила:
— Я знаю, что ты думаешь, Броди Пат. Твоя натура убеждает тебя, что ты воспользовался мной в минуту моей слабости и что одним своим необдуманным поступком ты поставил под удар мои шансы вернуть детей, но это не так. Я ни на минуту не раскаиваюсь в том, что произошло между нами. Слышишь? Ни на минуту! — Желая, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее, я сильно сжала его ребра.
Но Броди лишь невнятно рассмеялся и покачал головой.