Да, урук-хаи мы! (СИ)
— Утром-то они увидят, что нас меньше, чем они думают, — покачал головой Бурздуб.
Я уже понял, что крупно облажался и с этой деревней, и со своим планом штурма, и вообще с походом в целом, но заднюю давать было поздно. Надо, пожалуй, каждый раз лупить себя палкой по голове, приговаривая «думай, а потом делай». Хотя это вряд ли поможет.
— Значит, выступаем незадолго до рассвета, — решил я. — Передай остальным. А пока отдыхаем.
На вылазку у защитников просто не хватит смелости, тут я был готов биться об заклад. Но бережёного бог бережёт, и охранение мы всё равно выставили, да и арбалетчики продолжали следить за всеми воротами и калитками, сменяя друг друга каждые два часа.
Длинная зимняя ночь пролетела как одно мгновение, и не успел я прикрыть глаза, прислонившись к дереву, как меня уже тряс за плечо Лургуш, не обращая внимания на мои вялые попытки отбрехаться.
Пора было выступать, и часовые на стенах бдительно вглядывались в сотни огней, мерцающих среди деревьев, и незаметно подойти к стенам не выйдет, даже если снайперским выстрелом снять караульных. А если мы и сможем в каком-то месте подобраться незаметно, то там нас будет ждать ледяная горка, с которой мы будем только потешно соскальзывать. Выдолбить ступеньки во льду и мёрзлой земле нам просто не позволят.
Настроение у меня было откровенно паршивым, боевой дух витал где-то в стороне плинтуса, хотя остальные орки поглядывали на частокол с азартом и возбуждением. Придётся вести их в бой, хотя я бы лучше в этот раз обошёлся без постука. Здешние стены слишком крепкие, чтобы выдержать наш натиск.
Но, как говорил кто-то из полководцев древности, сила крепости не в камне, а в сердцах её защитников, и я мог надеяться только на то, что мы перепугали этих лесных болванов до трясучки. Насколько я знал, орки предпочитали сюда не спускаться, а значит, и местные сталкивались с ними не так часто, чтобы привыкнуть к ним и верно оценить угрозу.
— Подъём, — хмуро приказал я, и орки начали вставать, отряхиваясь от налипшего снега и разминая затёкшие и задубевшие конечности. — Выходим, как планировали. Как я вам говорил.
А запланировать ничего лучше грубой и тупой атаки я так и не смог, и вся эта возня с кострами и переговорами оказалась совершенно лишней и даже вредной, потому что я честно предупредил противника о своих намерениях и тем самым дал ему время подготовиться. Ну, будет мне урок. Больше я таких ошибок не повторю.
Так что мы высыпали из леса всей гурьбой, волоча с собой наспех сделанный таран из местного же дерева, и под прикрытием арбалетчиков пошли прямо к воротам.
— В атаку! — проревел я во весь голос, распугивая птиц и прочих обитателей местного леса.
— Ур-ра! — откликнулись воины, вселяя ужас в сердца врагов.
Мы рванули к воротам по извилистой дороге, оскальзываясь, падая и снова вставая, пока над нашими головами свистели болты арбалетчиков, пытающихся подавить сопротивление местных ополченцев. Над стенами раздавались истошные вопли, деревенские воины кричали, оповещая односельчан о том, что начинается штурм, первые раненые, зацепленные особо меткими стрелками, стонали и рыдали, из-за частокола перекинули бревно, которое покатилось по заледеневшему склону, подскакивая на кочках. Нескольких наших копейщиков задело, сшибая с ног, будто кегли, но большая часть войска его удачно избежала.
Я бежал вместе со всеми, хрипло выкрикивая наш боевой клич, чтобы деморализовать врага, чтобы их коленки тряслись, превращаясь в желе, а мечи наливались свинцовой тяжестью.
Вблизи частокол казался ещё выше. Защитники бросали сверху камни и короткие копья, но если камни ещё хоть как-то вышибали орков из строя, то метательные копья частенько перехватывались и отправлялись обратно, и их поток резко иссяк.
Первые храбрецы наконец добрались до ворот, таран гулко ударил, сотрясая и выламывая. По нам пытались стрелять из коротких луков, но стрелы отскакивали от брони и увязали в меховых плащах, и лишь изредка тот или иной орк тихо взрыкивал от боли, когда стрела находила открытое место. Но раскачивать таран не прекращали, и грубо обтёсанное бревно раз за разом врезалось твёрдым комлем в одно из немногих слабых мест этой крепости.
Арбалетчики прикрывали как могли, с бешеной скоростью натягивая тетивы и стреляя по тем ополченцам, кому хватало дурости высунуться из укрытия.
Дерево трещало и хрустело. Наконец, одна из створок не выдержала, провисла на петлях, и после очередного удара сорвалась. Орки взревели от предвкушения кровавого пиршества, и я взревел вместе с ними.
Глава 25
Стрелы и болты свистели над головами, шум, треск, крики и звон металла сливались в одну сплошную какофонию, но от этих звуков бурлила орочья кровь, требуя выплеснуть ярость в короткой жестокой вспышке.
Ночь выдалась холодной, и рассвет едва занимался над горами, с которых мы спустились, но нам было жарко. Я чувствовал, как от моего разгорячённого тела поднимается пар, а с каждым ударом моей палицы становится ещё жарче.
Защитники сопротивлялись отчаянно. Со стен, за воротами превратившимися в узкий коридор, нас обстреливали и закидывали камнями, но остановить наше продвижение всё равно не могли. Ополчение из деревенских мужиков ничего не могло противопоставить тренированной орочьей пехоте, обученной убивать, и обученной мастерски. Сегодня со мной шли лучшие из лучших, а этот рейд мог считаться проверкой выучки наших солдат и командиров. Или поощрением за отличную учёбу, потому как для орка не было большей радости, чем постукать врага, визжащего от ужаса.
Я лично шёл в первом ряду, плечом к плечу со своими соплеменниками, собственным примером показывая, как надо сражаться, и от ударов моей палицы сегодня погибло немало врагов. Тех, кто осмелился встать на моём пути. Кровавая ярость снова поднималась багровой пеленой, грозя захлестнуть меня полностью, но я балансировал на самом краю, чтобы не упасть в её пучину.
— Ур-ра! — ревел я во весь голос, и мой боевой клич подхватывали сотни голосов, сотрясая здешние стены.
Местные кричали что-то в ответ, но их возгласы тонули в шуме битвы.
Последний рубеж обороны, до которого мы наконец добрались, выглядел как тонкая линия из круглых деревянных щитов, сомкнутых в неряшливое подобие стены. Защитники, нахлобучив старые шлемы и нервно сжимая поржавевшее оружие, готовились взглянуть в лицо собственной смерти, и мне даже на мгновение стало жаль их, молодых подростков и обрюзгших стариков, давно позабывших, с какой стороны держаться за меч. Но только на мгновение. Я вдруг подумал, что было бы, если ситуация перевернулась, и это в нашу деревню нагрянули завоеватели.
— В атаку! — прорычал я, и зелёная волна подхватила меня и понесла на эту жиденькую шеренгу.
Палица с грохотом обрушилась на щит, наверняка ломая руку тому, кто его держал. Чужое копьё, на наконечнике которого я каким-то образом разглядел жёлто-бурое пятнышко ржавчины, медленно ткнулось в мою сторону, и я чуть ли не с насмешкой от него увернулся. Чтобы достать орка, этого недостаточно. Зато наши копейщики работали с точностью и скоростью швейной машинки, прорубая во вражеском строю одну брешь за другой, окружая выживших, добивая их и тут же выравниваясь, чтобы двинуться дальше. Отработанные почти до автоматизма движения мало походили на ту свалку и беспорядочные дуэли, которые орки предпочитали вести прежде, и из-за которых всякий раз оказывались биты.
Следом за нашими славными копейщиками шли простые пехотинцы, укрываясь прямоугольными гномьими щитами, а за ними — стрелки, прикрывая всех остальных от вражеских стрел и камней.
Мы ворвались в деревню, и битва из управляемого сражения тут же превратилась в резню, распадаясь на отдельные акты насилия, которые как в дьявольском калейдоскопе перетекали из одного в другой. И которые я никак не мог ни предотвратить, ни остановить. Я мог только воздержаться от участия или возглавить, третьего варианта здесь не предусмотрено. Я предпочёл возглавить, преследуя единственную цель — не допустить сожжения деревни, мне она была нужна как опорный пункт и крепость, а не как огромная куча пепла.