Дело Кристофера (СИ)
— Мадлен, — вдруг подает голос Шон. — Мы все здесь не идиоты, и прекрасно знаем, почему она меня не приглашает. Ты уверена, что хочешь услышать причины вслух?
— По-моему, вам с Робертом давно пора перестать лелеять институтские обиды и перестать цепляться друг к другу. Когда вы вместе учились…
Я недоуменно моргаю и перебиваю Мадлен.
— Вместе учились? Я думала, Роб преподавал…
— Джоанна, прости за вопрос, но вы что, даже не разговариваете? Ты хоть что-нибудь о своем сожителе знаешь? Хоть бы погуглила что ли для приличия, — вздыхает Роб, а я поджимаю губы, потому что нечего возразить. — Шон Картер, как нетрудно догадаться, закончил школу экстерном, затем поступил в университет, на один курс со мной и каждый раз тыкал всех носом в то, что вот он такое юное дарование, а мы ножки ему целовать недостойны. А затем…
— Роберт, замолчи. Я хоть раз осуждала то, как живешь ты? Нет. Тогда почему я каждый раз слышу обвинения в свой адрес..? — Но ровно в этот момент Шон закрывает мне рот ладонью, и последующие слова превращаются в странное мычание. Зачем он это сделал?
— Мы разговариваем, — внезапно сообщает Картер. — Например, о блинчиках. — Скашиваю на него глаза.
— О блинчиках? Вы хотите блинчиков? — тут же откликается Мадлен и уже вскакивает со стула, но я начинаю кричать сквозь ладонь Шона и махать руками. — Тогда почему вы разговариваете о блинчиках?
— Потому что так удобно. Мы не обсуждаем белизну манжет, новые рецепты и школьные годы.
Есть темы опасные, а есть безопасные. Сегодня безопасная тема дня — блинчики. — Я аж зажмуриваюсь. — Это совершенно типичное поведение — просто избегаешь того, что не нравится. По этой же причине вчера мы обсуждали нужно открывать или закрывать жалюзи на кухне, когда уходишь на работу, позавчера — выключать компьютер или переводить в режим гибернации. И так начиная с понедельника, когда темой дня стал цвет машины. И все это не случайно, именно в понедельник все и началось, потому что Джоанна попала в аварию, из-за письма от детей Керри, которые пришло на старый адрес, потому она боится, что Лайонел и его отпрыски узнают, что она переехала и вполне себе довольна своей новой жизнью. — И снова я пытаюсь закричать сквозь ладонь Шона, умоляюще таращусь на Клеггов, но им интересно, и помогать мне никто не собирается. — А еще безопасные темы не дают добраться до обсуждения пятнадцатиминутного поцелуя прямо посреди проезжей части.
И только сказав это, он убирает ладонь от моего рта. Но Шон прав. Я действительно, как мне казалось, придумала гениальный план — бесить его бытовой ерундой, чтобы не дать заговорить о случившемся. Вот только он меня, как всегда, просчитал. Просчитал и не сказал, что намного, намного хуже. Он понимает, он, дьявол его подери, все понимает. Мне так хочется ударить Шона, и снова ударить, и еще ударить… чтобы вколотить слова в него снова, чтобы он вообще обо всем забыл. Но так не бывает. Он просто знает.
— Смирись, тебе не одурачить меня. Я умнее.
— Я тебе облегчаю жизнь, тебе разве не нравится просто забывать о неудобствах? — раздраженно спрашиваю я.
— Не тебе решать, что есть для меня неудобство. Что ты вообще можешь об этом знать?
— Шон, я не хочу об этом говорить.
— Да, давай лучше поговорим о блинчиках. Потому что обо всем остальном ты говорить отказываешься, но даже я знаю, что иногда открывать рот приходится. — И Клегги, главное, уже переглядываются…
— Сейчас вернусь, — говорю и ухожу в ванную. Стоя там, я пытаюсь прийти в себя и понять, что вообще происходит и что теперь с этим делать. С другой стороны, Шон может догадываться о чем угодно, но раз молчит, то его все устраивает. Его я устраиваю. Какой бы я ни была.
Как только мы возвращаемся в домик Шона, я начинаю выяснять отношения. Нельзя же позволить ему рассказывать такие личные вещи моим друзьям и дальше!
— Ты не имел права говорить об этом Роберту и Мадлен, — сухо сообщаю я.
— С чего вдруг?
— Ты должен был сообщить о своем божественном знании мне, а не им!
— А в этом есть толк?
— Не обязательно выставлять меня идиоткой!
— Я такой, какой есть. И я всегда таким был. И твои осветленно-окрыленные мотивы меня не исправят. — Это сказано с таким цинизмом, что я вздрагиваю. На что вообще я надеюсь? Хмырь ведь! — С тобой разговаривать бесполезно, ты делаешь вид, что не слышишь. И пока тебя не пнешь — ничего не делаешь. Лежишь на песочке, притворяясь глухонемой, и жалеешь себя. Ты даже готова прогибаться под любые обстоятельства, лишь бы было удобно и не пыльно!
— То есть с помощью Хелен, с помощью Клеггов ты меня пытаешься расшевелить?
— Естественно. Сколько можно бегать кругами от правды?
— Я не бегаю кругами от правды! И от какой, к черту, правды?
— Зачем ты приехала? — задает он вопрос, по-видимому, тот самый, правдивый.
— Я думала, что тебя в наших отношениях все устраивает!
— Зачем ты приехала?
— Потому что ты звал, а мне так удобно!
— К хренам твои увертки! — рявкает Шон мне в лицо. — Ты увидела, что Хелен стремительно летит вниз, что идет время, а мир к лучшему не меняется, и потому собрала свой розовый саквояжик, закинула его в багажник и притащилась сюда, чтобы остаться. Остаться! Ты пришла не за сексом, Конелл, и я это знаю. Ты приехала ради меня. И поэтому ты целуешься со мной
посреди проезжей части.
— Точно. И поэтому ты теперь снова начнешь меня хлестать по щекам и унижать перед моими друзьями! Я тебе этого позволять не собираюсь! — Гневно скрещиваю руки на груди.
— Я не унижал тебя. — Он вцепляется пальцами в мои ребра, почти до боли, будто пытается привлечь еще больше внимания. — Я не хочу, чтобы ты ушла, и веду себя соответственно ситуации. Но ты этого опять не видишь, только и делаешь, что поклоняешься трем обезьянам5!
— Что? — выдыхаю я, широко распахивая глаза.
— Что? — передразнивают меня. — Неужели не замечаешь, как все изменилось?
— Что изменилось? Ты сам сказал, что никогда не станешь другим.
— Я - нет, но это не означает, что осталось прежним мое отношение к тебе! — Стою и сосредоточенно грызу губы. — Мне нравится, что ты здесь, да и почему бы нет? Я знаю тебя, а ты — меня. Мы уже изломаны друг под друга. Или, может, по-твоему этого недостаточно? — спрашивает он, вглядываясь мне в лицо. И это было бы смешно, если бы не было так честно. Мы не пощадили друг друга. А время не пощадило нас. Тяжело признавать, что все будет не так, как мечталось в детстве, но однажды смиряться приходится. — Конелл, слышишь меня? — тем временем, зовет Шон, отрывая от мрачной философии бытия. — Я не собираюсь тебя отталкивать.
После этих слов я медленно и осторожно прижимаюсь своими губами к его, а в голове только одна мысль: говорил ли ты Карине, что любишь? И скажешь ли когда-нибудь мне? Я хочу, хочу, чтобы ты мне это сказал. Хочу! Пусть это ничего не изменит в тебе или для тебя, в моей жизни это бы многое расставило по местам! Я бы хотела, чтобы когда мы были не вместе, ты бы сидел в своем кабинете и вспоминал обо мне, чтобы не мог дождаться, когда я вернусь. Не вслух и не громко. Но об этом бы знала я. Только я. Потому что именно это чувствую сама, а в одностороннем порядке любить очень больно…
Глава 23. И вот…
Я рывком распахиваю дверь в кабинет Шона и, обрадовавшись, что он один, выкрикиваю:
— Ты выкинул Кена Оягаву?! — И бросаю на стол газету.
— Да, — спокойно отвечает Картер. — Он идиот.
— И что? Не только он. Том, например, тоже.
— Кто? — хмурится Шон.
— Том!
— И кто такой Том? — раздраженно переспрашивает он, будто не знать по именам Бабочек — совершенно обычное дело.
— Сицилийский параллельщик! — почти терпеливо поясняю я.
— А его звали Том? — хмурится Шон в попытке вспомнить. — Что ж, он хотя бы тихий, внимания не привлекает. Хочешь и его вышвырнуть? Это можно устроить.
— Если ты решил организовать глобальную чистку среди Бабочек — начни с Пани.