Избранные циклы фантастических романов. Компляция.Книги 1-22 (СИ)
И мне сделалось вдруг легко-легко… Фея не знает, что я не одна, что у меня есть Ири! Знала бы, так наградила бы кошмарами, в которых мне пришлось бы бежать к дочери, сбивая ноги в кровь, но нет, обошлось… Обошлось.
Теперь мне самой бы выбраться из этого морока и найти Ири, о большем я и не мечтаю… Вот только как отделаться от существа, принявшего вид моей матери? Я могу пойти за ней до самого дома, вон, уже виднеется наш забор, но что я стану делать, когда она усадит меня за стол? В чертогах фей нельзя есть и пить, только в родительском доме как откажешься от угощения?
— Ты хорошо служишь, старой герцогине нравишься, — негромко бубнила матушка себе под нос. — Может, кто из ее придворных взял бы Дину в услужение? Хорошенькая же и смышленая, почти как ты! А там, глядишь, и муженек бы ей нашелся, может, из конюших или сокольничих, чем плохо?
У Дины теперь подрастало трое ребятишек, а тогда… Верно, тогда она была еще на выданье, и матушка переживала: не засиделась бы в девках, как я! Нет, обошлось, и муж Дине достался хороший, пускай вдовец и не слишком молодой, но ласковый — он ее на руках носил. Первая жена у него родами умерла, потому как родня запретила звать лекаря, мол, само все образуется, как от века заповедано… Ну так на этот раз он их самих послал через плетень, а там потом дремучим лесом. Все сделал, лишь бы жена и ребенок живы остались, и за это я ему была благодарна — Дину я любила больше других сестер. Может быть, не только за добрый нрав, а еще и потому, что это именно она жила у меня, когда родилась Ири, и помогала ухаживать за ней. У других на руках Ири быть не любила, хотя и могла потерпеть, а Дине всегда улыбалась и тянулась к ней…
— Конечно, матушка, — сказала я. — Я спрошу. Да, непременно спрошу.
Куда же бежать? Или можно просто остановиться и ждать, пока у «матушки» закончится завод, как у механических игрушек? А если не закончится, что, так и топтаться на одном месте, слушая ее речи?
Внутри все снова будто завязалось тугим узлом от боли, от страха, от невозможности сделать хоть что-нибудь, вернуть дочь, хотя бы увидеть ее…
— Входи скорее, — говорила «матушка», открывая калитку, — входи… Мы все тебя ждем…
И, честное слово, я уже сделала шаг, будто завороженная, и даже дошла до крыльца, как вдруг ящерка скользнула вниз по моей руке и вцепилась острыми зубками в мякоть большого пальца, прокусив его до крови.
От неожиданности и резкой боли я вскрикнула и выронила ведро, успев еще мельком подумать, что сейчас вымочу штаны, да и в ботинки натечет, сушить придется! Но… ведро с грохотом упало на нижнюю ступеньку, и хоть свалилось оно на бок, из него не вытекло ни единой капли! Клянусь, вода осталась внутри, будто нарисованная, даже не колыхнулась… То-то и ящерка не смогла напиться!
И у матушки в ведре такая же неживая, ненастоящая вода, и глаза у нее будто бы стеклянные, она даже не щурится, хотя всю жизнь жаловалась, что на ярком свету плохо видит. Полноте, да мигнула ли она хоть раз за все это время? И дышит ли?
Я шагнула назад, едва не споткнувшись о ступеньку, и подхватила ведро — чем еще отбиваться, если вдруг нападут? А оно все ж таки увесистое…
В самом деле, увесистое, поняла я вдруг, а когда я несла его от колодца, то и не заметила особенной тяжести. Я все поняла, когда еще пара капель крови из укушенного пальца упала в ненастоящую воду, а та заволновалась в ведре, и, когда я наклонила его, пролилась наземь.
«Кровь Короля-чародея, — пришло мне в голову, — губителя фей… пускай ее во мне всего ничего, но неужто не хватит на то, чтобы прогнать морок?»
— Идем, — бормотала матушка, подходя все ближе и ближе, — что же ты стоишь? Все заждались…
— Да пропади ты! — крикнула я и выплеснула воду из ведра на существо, принявшее вид моей матери. — Сгинь, рассыпься!
Это было… жутко. Она не рассыпалась, она начала оплывать, как восковая фигурка подле пламени свечи, теряя форму и краски, и только голос еще слышался, глухой, мертвый:
— Мы ждем… ты спроси…
Я оглянулась — дома кругом тоже плавились, текли, и небо сворачивалось воронкой, как в том видении Ирранкэ, и…
И ящерка, успевшая вернуться на плечо, снова больно укусила меня.
— Да, я понимаю, надо бежать, — всхлипнула я, — но куда?
На этот раз она цапнула меня за левое ухо, и я посмотрела в ту сторону. Там покамест не творилось ничего особенного, и я со всех ног кинулась прочь от существа и дома, прикинувшихся родными.
Глава 22
— Что дальше? — спросила я вслух, вскарабкавшись на косогор и оглядевшись. Проклятый ракитник с привязанной к ветке белой тряпицей оказался совсем рядом. — Что?! Слышишь, ты, тварь? Ты, фея! Где ты прячешься, гадина?! Хочешь посмеяться надо мной? Ну так давай, давай, продолжай! Думаешь, у меня силы кончились? Не дождешься, мразь бездушная!
Я умолкла, переводя дыхание, а потом добавила по наитию:
— Видишь меня, ты, бессмертная? Меня, грязную, взмокшую, усталую? Так вот умойся из своего водопада, полюбуйся своим красивым личиком и припомни: это меня выбрал алий, меня, а не тебя! Грязь-то отмыть можно, а если души нет, так ее ничем не заменишь, ясно тебе? Ну, где же ты? Отчего не убьешь меня на месте?
Тишина была мне ответом.
— Гадина трусливая, — плюнула я, обернулась и едва не села там же, где стояла.
Позади уже не было косогора и деревни, ничего там не было, только… пустота. Бывает, если зеркало сильно запылится, в нем ничего не увидишь, но стоит протереть его, и отражение проявляется все ярче и ярче. Так вот, здесь было с точностью до наоборот: будто бы чистое стекло, в котором я только что видела знакомый до боли пейзаж, припорашивали пылью, густой, непрозрачной… Или замазывали серой краской, так вернее.
Я думала, сильнее испугаться уже нельзя — ведь я хоть и струсила при виде двойника матери со странными разговорами, все-таки смогла справиться с собой! — но я ошибалась.
Ничто подступало все ближе и ближе, и трава тускнела, делалась сухой и ломкой, и прах ее растворялся в пустоте. Еще немного, и ничто лизнуло бы мыски моих ботинок, но я вовремя опомнилась и со всех ног бросилась к ракитовому кусту — его это еще не коснулось… Но вот-вот коснется, поняла я, посмотрев вокруг: этот уголок мира, отведенный для меня феей, исчезал, истирался — так соскабливают с пергамента старые письмена.
«Надо было ведро с собой захватить, — мелькнула глупая мысль, — если зеркало грязное, так протерла бы… О чем я думаю?!»
А подумалось мне о том, что если все кругом ненастоящее, то как же я? Я — это все еще я или тоже морок? Тень чьей-то мысли, например, Ирранкэ, ведь деревню-то и мою матушку фея точно вытащила из его воспоминаний! И если он теперь в ее власти, то и я в них присутствую, и… Как понять, я это или не я? Фальшивая матушка, наверно, тоже думала, что все делает правильно, говорит, что положено, зовет дочь домой, к семье… А я как выгляжу со стороны? Может, хороший знакомый тоже сразу заметит во мне что-то ненастоящее?
— Этак ты додумаешься до того, что спятишь, — сказала я самой себе. — Как выгляжу, надо же…
А в самом деле, как? Посмотреться не во что, в отражение в воде из фальшивого колодца как-то не верилось, а карманного зеркальца у меня отродясь не было. Бабушкино же осталось у Ири, она никому не пожелала его доверить! А у меня… у меня только небольшой ножик — от лихого человека или дикого зверя не отобьешься, только и годится, чтобы хлеб да сыр нарезать. Зато вычищен хорошо, блестит не хуже зеркала!
Я сняла его с пояса, подышала на лезвие, протерла рукавом и присмотрелась. По правде говоря, видны были только налипшие на чумазый лоб взмокшие волосы, брови с переносицей да глаза (безумные, что и говорить, увидишь — испугаешься).
Прокушенный палец снова начал кровить, и я испачкала нож, когда пыталась перехватить его поудобнее и рассмотреть побольше, но вытереть мутную полоску не успела — ящерка забеспокоилась у меня на правом плече, и я невольно глянула в ту сторону, потом себе под ноги… И вскрикнула, едва успев отпрыгнуть, — серое ничто уже подобралось совсем близко, еще немного, и лизнуло бы мою ногу, и что тогда сталось бы со мной?