Избранные циклы фантастических романов. Компляция.Книги 1-22 (СИ)

– Не лжешь? – негромко спросила я, глядя на него снизу вверх.
– А зачем бы мне это? Я, хозяйка, на волю случая полагаться не привык, – покачал он головой, и его чистые, еще влажные волосы тускло блеснули медью в свете свечей.
Было, должно быть, у здешних хозяек работы – столько воды натаскать да нагреть, считай, на всю нашу компанию!
– Извини… я почему-то решила, что ты придумал план на ходу. А теперь вспомнила. – Я невольно улыбнулась: – Ты же сказал, что договаривался с Клешнявым, от него и узнал о корабле, а там уж…
– Ничего, – серьезно ответил Рыжий. – Как тут принято говорить: доверяй, но проверяй. Я тоже хорош, сегодня одно сказал, завтра другое, а головой-то своей дубовой и не подумал, что ты всех моих ходов-выходов и связок-завязок знать не знаешь!
– Медной.
– А?
– У тебя не дубовая голова, а медная, – улыбнулась я. – Зазвенит, если стукнуть?
– Давай уж не будем проверять… – проворчал он. – Кстати, у Леаты и травы той предостаточно, она всеми этими красками-притирками запаслась, так что заодно и меня выкрасит! Ну что, звать ее? Час-то уже поздний, познакомиться успеете, а остальным с утра займетесь. Все едино нужно немного передохнуть, да и баркас только к вечеру подойдет…
– Зови, конечно, – кивнула я. – И, Рыжий…
– Не извиняйся, – серьезно сказал он. – Не надо. Я понимаю, ты отовсюду ждешь подвоха. И правильно делаешь. Но от меня – не жди.
«Чем докажешь?» – хотела я спросить, но не успела: он уже вышел и притворил за собою дверь.
– Госпожа, Рыжий не темнит, мне-то уж поверьте, – подала голос Медда. – Вернее, не так: темнить он мастак, но тебе врать не станет. Не спрашивай даже, почему я так решила, вот вижу – и все тут!
– Говорят, мельники умеют всякое-разное, – припомнила я.
– Батюшка мой сны хорошо растолковывал, – кивнула она, причесываясь. Просохнув, ее кудри распушились пышным облаком, но Медда безжалостно увязывала эту красоту в тугую косу. – Травы знал, опять же, и меня научил чему-ничему.
– В самом деле? А скажи, – я присела на лавку, подобрав ноги, а то по полу тянуло холодом, – к чему снится прежняя любовь?
– Прежняя – это какая? Которую ты сама разлюбила-покинула или наоборот? – обстоятельно спросила Медда.
– Не разлюбила, – покачала я головой. – Ни он меня, ни я его. Он умер.
– А что во сне видишь? – сощурила она темные глаза.
– То, что было когда-то. Как мы едем куда-то вместе, разговариваем… смеемся…
– За собой-то не зовет?
– Не припоминаю такого, – покачала я головой. – Просто… словно в прошлое попадаю, когда он еще был жив, а я и думать не думала, что все вот так обернется. Но я всегда помню, что его больше нет.
– Тогда это и ни к добру, и ни к худу, – изрекла Медда. – Просто наяву, госпожа, ты себе о нем думать накрепко запретила, а когда спишь – память прорывается, как ручей по весне через запруду. А раз дурного не видишь, значит, счастлива была.
– Да. Это верно. Была… – Я отвернулась, и тут очень кстати постучали в дверь. – Входите!
На пороге оказалась невысокая полненькая женщина лет этак пятидесяти, а может, и побольше. А может, и поменьше, я бы не взялась сказать наверняка.
На лице ее, румяном, загорелом, почти не было морщин, а те, что были, собирались в уголках глаз, когда она улыбалась. Волосы ее были черны как смоль, но что-то подсказывало мне, будто виной тому не природа, а вездесущая травяная краска.
Леата оказалась вовсе не красавицей, однако на редкость обаятельной и деловитой особой.
– Ох, хороши! – сказала она, назвавшись, и встала, уперев руки в бока. – Сегодня уж поздно, да и темновато здесь, а поутру я уж научу вас наряжаться да краситься… Ничего сложного в этом нет, надо только запомнить, кому что разрешено да положено!
– Об этом можешь и сейчас рассказать, – обронила я.
– Да лучше уж сразу показывать, госпожа, – серьезно ответила она. – На словах я толком не объясню, как положено служанке покрывало накидывать, а как тэшди! Ну да ты-то быстро разберешься, чай, не в деревне росла, а вот эта красавица… – Леата оглядела Медду. – Ничего, и не таким втолковывала…
 
– Я тоже, знаешь ли, не в лесной берлоге воспитывалась, – с достоинством ответила та. – Ржаную муку от пшеничной с первого взгляда отличаю, неужто тряпки перепутаю?
– И то верно, – покладисто сказала Леата и клубочком прокатилась по комнате из угла в угол. – То хорошо, что обе вы темноволосые и темноглазые, возиться не придется. А что у госпожи кожа белая да нежная, так и еще лучше – сразу видно: из знатного рода, на солнце не бывала, в поле не работала…
Я невольно улыбнулась. Когда-то и у меня лицо было загорелым и обветренным – шутка ли, столько времени проводить на вольном воздухе! Даже после ранения, когда я перестала прятаться от людей (вернее, Саннежи вытащил меня из моей раковины), я по-прежнему любила промчаться верхом, и смотрит кто или нет, не обращала внимания. Только при дворе я закрывалась вуалью, а среди егерей и прочих сопровождающих не было никого, кто стал бы указывать на меня пальцами… Однако несколько лет заточения в поместье сделали свое дело: загар совсем сошел и даже побелевшие шрамы сделались не так заметны на светлой коже.
– Глаза подкрашивать я вас завтра научу, на хорошем свету, – повторила Леата. – А то сейчас сама не разберу, синюю краску возьму или зеленую! Волосы, сказала уже, в самый раз: хоть их и не увидят под покрывалом, но мало ли? А вот брови, особенно тебе, – кивнула она Медде, – надо будет подрисовать. У госпожи они тонкие, дугами, только вот на переносице свести – и довольно, а тебе погуще намажем, а то редковаты и коротковаты. У шонгори, – пояснила Леата, – считается, что у красавицы брови непременно срастаться должны. А уж если у нее усики есть… – Она выразительно причмокнула.
– Усики?! – не поверила я своим ушам.
– А то как же! – хихикнула Леата.
– Но их же все равно не видно!
– Ну так кавалеры воображают ведь, как откинут покрывало, а там уста алые да… – Она ногтем большого пальца важно разгладила воображаемые усы, как мальчишка-подросток, и прыснула со смеху. – Поди их пойми! Наши дамы все стараются вывести пушок-то этот, а там иное в чести…
– Так вот откуда сказки, в которых красавица-шонгори прикидывалась юношей и следовала за своим возлюбленным в военный поход! – улыбнулась я. – Если фигурой она может сойти за юношу, да еще и усики имеются…
– В их-то одеяниях парнем прикинуться не сложно, – заверила Леата. – Завтра увидите! А теперь пойду я, госпожа, мне еще Рыжему гриву красить… Жаль, корабль шонгорский попался! Были б это доргори, проще бы вышло!
– Это почему же?
– Так у них рыжих – тьма! – просветила она. – И вельможи непременно бороды отращивают до пупа, да еще красят их, завивают и всячески умащают, чтоб красной медью сверкали… Пойду, в самом деле, должно быть, там уже чайник закипел, запарю траву да вымажу его лохмы, авось схватится до утра-то…
Леата ушла, а я сказала:
– Давай-ка в самом деле спать укладываться.
Медда молча кивнула.
Нам с нею постелили в одной комнате, мне – на кровати, ей – на широкой лавке. По размерам, конечно, лавка подошла бы мне больше, но предлагать поменяться я не стала. Во-первых, Медда не согласилась бы, а то и оскорбилась, а во-вторых… Во-вторых, я не думала, что лавка окажется мягче этой кровати!
Я долго лежала без сна: было душновато, а окошко не выставишь, с моря тянуло холодом, этак вмиг выстудишь комнату… Да еще и мысли не давали покоя: завтрашним вечером баркас должен был подобрать нас за отмелью и переправить на «Ястреб». А потом… Что будет потом, я даже представить не могла. Мне только грезилось: я стою напротив Рикардо с верным топориком в руке и уже замахиваюсь, чтобы раскроить ему череп, но Аделин бросается под удар, заслоняя мужа, я отдергиваю руку… и что-то горячее входит в спину напротив сердца…
– Что такое, госпожа? – услышала я шепот Медды, и кровать жалобно скрипнула, когда мельничиха взгромоздилась на нее, бесцеремонно сгребла меня в охапку и принялась укачивать, как малого ребенка. – Дурной сон привиделся? Опять тот, прежний, приходил?