Приручить Сатану (СИ)
Филипп проснулся от неприятного чувства в животе и страшного головокружения. Солнце немного спустилось ниже и теперь висело где-то в четверти, если можно так выразиться, от края земли; его лучи, слишком жаркие и душные, светили прямо на Писателя. Он пошевелился и тут же инстинктивно закрыл рот рукой: очевидно, ему напекло голову, и теперь его вполне ощутимо тошнило. Филипп кое-как поднялся и, преодолевая головокружение, передвинулся в тень. Засыпать под палящим южным солнцем, конечно, было не самой лучшей идеей, однако понял это он только сейчас, когда перед глазами плавали большие разноцветные круги, земля качалась под ногами, а в животе, по всей видимости, начиналось извержение вулкана. Филиппа так же посетила мысль, что он, вообще-то, находится в горах и что каждый неосторожный шаг с кружащейся головой может стоить ему жизни, однако осознать всю серьёзность данного открытия ему не хватило сил.
Писатель сделал пару неровных шагов в сторону бора, из которого пришёл несколько часов назад, и, споткнувшись о собственные ноги, упал в мягкий, немного колючий ковёр прошлогодней опавшей хвои. На жаре смола, выделяемая соснами, начала таять, поэтому в воздухе стоял горьковато-приторный аромат, успокаивающий и кружащий голову одновременно. У Филиппа промелькнула мысль, что, когда он придёт в себя, надо будет возвращаться в больницу, иначе он может не успеть до отбоя, и тогда ему уже никогда не дойти до конца загадочной дороги.
«Куда ты, тропинка, меня привела?.. — вспомнилось Филиппу, пока он пытался сфокусировать взгляд на нижней ветке сосны. — Без милой принцессы мне жизнь не мила…» Пара иголочек сорвалась откуда-то с верхушки дерева и, словно люди, танцующие вальс, быстро закружилась в воздухе; через мгновение иголочки мягко приземлились Филиппу на нос.
Словно как сквозь плотный слой ваты, ему послышалось тихое конское ржание; сначала он подумал, что ему показалось, но, когда отчётливое цоканье копыт о камень раздалось где-то совсем рядом, Писатель нашёл в себе силы приподняться на локтях и осмотреться вокруг. На месте, где он ещё несколько минут назад спал, стояла красивая, изящная, серая в яблоках лошадь. У неё была чёрная шелковистая грива и чёрные «гольфики»; всё остальное тело мышастого цвета было в частых мелких белёсых крапинках. Лошадь посмотрела на Писателя осознанным, немного печальным взглядом и подошла к нему.
— Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? — спросила его лошадь, наклоняя свою голову к его уху. У неё был тихий, вкрадчивый голос, совершенно такой, какой бывает у лошадей.
— Прекрасно, — Филипп медленно, чтобы не спугнуть животное, поднял руку, и убрал со своего носа упавшие хвоинки. — Я очень люблю лошадей. Они такие… Такие… Как тебя зовут?
— Мэри, — ответила лошадь. Её тёмные струящиеся пряди упали Писателю на лоб и защекотали кожу, приводя того в чувства. — Пойдём, я отвезу тебя к своим. Там тебе помогут.
— Мэри? — переспросил её Филипп, будто не услышал. — Какое красивое имя… Мэри…
— Пойдём, — повторила лошадь, утыкаясь своим мягким носом ему в плечо. — Ты перегрелся на солнце, возможно, у тебя солнечный удар. Тут совсем недалеко, там все врачи.
— А, ты хочешь отвести меня больницу? Это правильно, — так как Писатель уже полежал некоторое время, его голова немного перестала кружиться, и он мыслил вполне ясно, хотя говорящая лошадь могла бы заставить его сомневаться в себе. — Да-да, конечно, мне напекло голову… Ты права…
Мэри опустилась рядом с ним, чтобы он мог легко на неё забраться. Филипп сделал над собой одно волевое усилие, попытался залезть ей на спину, но уже через мгновение рухнул обратно с новым приступом головокружения и тошноты.
— Ну всё, — пробормотал Филипп, посмотрев на солнце, которое скрылось за горой. — Я никогда не дойду до конца.
— Почему? — Мэри, осторожно взявшись зубами за края рукавов, отодвинула сначала одну его руку, потом другую, чтобы ему было свободнее дышать.
— На юге солнце очень быстро садится, — Писатель развернул голову обратно к небу и посмотрел на залитые оранжево-красным светом стволы сосен, как будто где-то рядом был разведён костёр. — Совсем скоро стемнеет. Видишь, как быстро появляются на небе звёзды? — и он показал пальцем на первую яркую точку на небосклоне. — Это Венера. Я не успею вернуться в больницу до отбоя, а значит, мне больше не разрешат уходить так далеко. Максимум до набережной, и то в сопровождении врача…
Некоторое время лошадь о чём-то думала, а затем вдруг поднялась и поскакала прочь.
— Мэри! Мэри, постой! — окликнул её Филипп, приподнимаясь на локтях. — Не оставляй меня, пожалуйста!
Однако лошадь не остановилась, и вскоре частая дробь копыт стихла вдали.
***
За большим деревянным столом в беседке где-то посреди соснового бора в Крымских горах сидела компания из нескольких человек. Беседка стояла на скалистом уступе, чуть в глубине, скрытая от посторонних глаз колючими ветвями, и даже ветер не мог найти её среди густых зарослей можжевельника и терновника, неизбежно запутываясь в их тёмно-зелёных иглах. Солнечные лучи, покрасневшие и потемневшие, казалось, летели как-то горизонтально земле, и фотонные потоки растекались яркой лужицей у деревянного порога и падали вниз неосязаемым и невесомым водопадом.
За столом шёл оживлённый и весёлый разговор: кажется, тут собрались лучшие друзья, знающие друг друга уже много лет и не мыслящие жизни без кого-нибудь одного. Дружеский смех громом отражался от гор и рассыпался по безлюдному сосновому бору, словно капли дождя, отскакивающие от упругой поверхности листвы.
— Я, если честно, уже и не помню, как мы встретились, — говорил Михаил, задумчиво перебирая волосы на затылке. — По-моему, я явился тебе во сне, а вот почему — не помню.
— Во время молитвы, — поправила его Дуня, щурившись от ярких косых лучей. В свете заходящего солнца её ультрамариновые глаза превратились почти в малахитовые, а радужки близнецов, по природе изумрудные, окрасились в неоновый салатовый цвет.
— Точно, в молитве, — кивнул Михаил, постепенно вспоминая события многолетней, если не сказать многовековой, давности. — Я ещё тогда провёл тебя на небо, но ты вернулась на землю, и после этого мы некоторое время не виделись. Да, точно, я вспомнил.
— А почему ты явился к ней? — подал голос Кристиан с другого конца стола. Он сидел полубоком на рассохшейся деревянной скамье и, положив ногу на ногу, задумчиво перебирал струны жёлтенькой, как канарейка, гитары.
— На тот момент она была грешницей, которая резко обратилась в праведницу, поэтому моё присутствие было необходимо.
— Ты была грешницей? — удивлённо поднял брови Кристиан, оторвавшись от гитары. Дуня неопределённо хмыкнула.
— Ещё какой, — она поднесла к губам кружку, и нижняя часть её лица скрылась за белой керамикой вместе с хитрой улыбкой. — Я была богаче императора, и, знаешь ли, добыла те деньги не ежедневным трудом в поле.
Кристиан смутился и опустил взгляд на струны гитары. Из-под его пальцев выходила приятная, весёлая мелодия, олицетворяющая собой тёплый летний вечер в тёплой компании, и казалось, будто сосны раскачиваются в такт этот неспешной музыке.
— Я запомнила твой первый приход на небо исключительно потому, что вслед за тобой на небосвод поднялся Люци, — сказала Надя, сдувая с лица упавшие на него светлые прядки, которые ещё совсем недавно были каштановыми. — Впервые после… — она подняла глаза кверху, как бы что-то подсчитывая в уме, — проводов Михаила до ворот Рая, — Надя немного помолчала, задумчиво поглаживая большое золотое кольцо в левом ухе. — Вообще-то он редкий гость там, наверху. Сколько раз он поднимался к нам за всё время?
— Ты имеешь в виду именно на Небо? — ответил вопросом на вопрос сидящий рядом с Надей Гавриил. Она кивнула. — На моей памяти это произошло раза… Четыре, наверное, но я не уверен. Может быть, больше.
— Кстати о брате: он не навещал тебя, Дуня? — спросил Михаил сидящую напротив него девушку. Та нахмурилась и отрицательно покачала головой.