Приручить Сатану (СИ)

Ева вдруг медленно подошла к мужчине и, к удивлению Саваофа Теодоровича, взглянула на него скорее не со страхом, а с мольбой.
— Саваоф Теодорович… — она вдруг накрыла его ладонь своей и крепко сжала, удерживая на месте. — Конечно, мне страшно. Я много чего боюсь: насекомых, змей, темноты, поездов, пещер… Боюсь, что в один день я вдруг узнаю, что все любимые мною люди — лишь иллюзия, и не более того. Я боюсь себя за то, что порождает мой разум. Знаете, я иногда задаю себе вопрос: откуда во мне всё это? Ведь это моя собственная голова, мои мысли… Откуда ум берёт все эти ужасы, что я вижу? Неужели моя душа настолько чёрная, что разум ищет способ выплеснуть всю эту грязь, чтобы не захлебнуться? И если ты, Савва, сейчас стоишь передо мной и хоть сколько-нибудь жалеешь меня… Отпусти меня. Дай мне успокоиться, хотя бы на время. Иначе клянусь, я пойду к Николаю, и он отвезёт меня прямо в открытое море.
Саваоф Теодорович медленно опустил взгляд, словно ему вдруг стало стыдно за свои действия, закусил изнутри губу и некоторое время молчал, над чем-то раздумывая. Затем он мягко высвободил свою руку из её, игриво улыбнулся, чуть прищурив обсидиановые глаза, и нажал на самую верхнюю кнопку.
— Три.
Лифт резко дёрнулся, задрожал, пару раз содрогнулся так, что Ева чуть не упала, и вдруг быстро поехал вверх. Она заплакала.
— Ну-ну, ты что, — Саваоф Теодорович притянул к себе Еву и стёр её слёзы тыльной стороной ладони. — Я же с тобой, всё будет хорошо. Тополя начали цвести, ты знаешь? — Ева ничего не ответила. — Бесовцев даёт сегодня замечательное представление. Тебе понравится, обещаю.
Через некоторое время лифт остановился, и двери медленно разъехались в разные стороны. Они были на крыше больницы. Весёлый ветер, насквозь пропитавшийся солёным запахом моря, принёс на себе с берега мелкие песчинки и бросил их к ногам Евы. Раскалённый бетон обжёг голые ступни, и девушка подпрыгнула, ступив босой ногой из кабины лифта навстречу солнцу.
— Нет-нет, моя дорогая, — Саваоф Теодорович положил руку Евы себе на шею, подхватил под коленями и поднял на руки. — Уж прости, но, так как сегодня ты русалочка, я ношу тебя на руках.
— А ты тогда кто? — спросила Ева, немного успокоившись. Саваоф Теодорович заметил это и заметно повеселел, даже глаза, казалось, потеплели, а может, это просто солнце окрасило их в гречишномедовый цвет.
— Можешь считать меня морской ведьмой.
Они подошли к самому краю крыши. Отсюда открывался превосходный вид на парк, погружённый в прохладный полумрак, синеющее где-то за ним море и спящие мохнатые горы, уходящие своеобразной тропой великанов прямо в небо. Саваоф Теодорович аккуратно опустился на уже нагретый южным июньским солнцем бетонный пол, свесил ноги с края и, заметив, как испуганно вздрогнула в его руках Ева, крепче прижал её к себе.
— Тополя начали цвести, — повторил он, как будто что-то высматривая вдали.
— Я знаю, — сказала Ева, не совсем понимая, к чему он это сказал.
Некоторое время молчали.
— Бесовцев — парень с большой силой воли, — тут же сменил тему Саваоф Теодорович, не сводя глаз с горизонта, — но иногда ему нужно «выпустить пар». Всем нам, какими бы сильными мы ни были, иногда нужно сделать «перезагрузку». Бесовцев находит успокоение в разбушевавшейся стихии.
Тополиный пух, летним снегом покрывающий зелёные островки травы, всё летел и летел откуда-то с деревьев, которыми была усажена извилистая дорога, свернувшаяся, как змея, в колечко у подножия больницы. Он плотным ковром застлал асфальтовое полотно, скопился, словно срезанная с овцы шерсть, по обочинам дороги, забился во всевозможные щели между домами, камнями и плитами и на какое-то мгновение превратил жёсткие каменные склоны гор в одну большую подушку.
— Когда у Бесовцева плохое настроение, он устраивает шторм, и тогда горе тому, кто вышел в тот день из дома, — продолжал между тем Саваоф Теодорович. — Его гнев оборачивается для людей шквалистым, сбивающим с ног ветром, косым острым дождём, режущим кожу, колким мелким снегом или царапающим лицо градом. Когда он в печали, на земле наступает потоп: ливни льют как из ведра, не прекращаются неделями… Не такой, как когда-то, конечно. А когда он радуется, то на земле наступает зима… Он очень любит снег, и, если он хочет устроить метель, даже лето ему не помеха. В любой другой раз ты бы услышала в новостях про очередную аномалию погоды, но не сегодня… Сегодня он счастлив, а потому не будет морозить землю…
 
И вдруг тополиный пух стал прибывать: его становилось всё больше и больше, словно кто-то вдруг рассыпал огромный мешок разорванной в клочки ваты. Вот он закрыл собой Чёрное, почти чернильное море с его белыми кудрявыми барашками волн, похоронил под собой сад с его тёмными свечками кипарисов и японскими, словно нарисованными тушью силуэтами кедров, даже превратил купол голубого неба в один серовато-белый холст, на котором только остались большими полупрозрачными пятнами шапки равнодушных гор.
— По-моему, ты когда-то спрашивала, как его зовут. Его зовут Даат. У этого имени два значения: «познание» и «бездна». Иронично, что одно так часто влечёт за собой другое… Но он не очень любит, когда его называют по имени. Бесовцев — имя, которое он дал сам себе и которое полностью отражает его. Он так его любит… Бесовцев обладает такой силой духа, что её можно ставить в пример ангелам… Он смог подняться от самых низов до немыслимых высот, и при этом он никогда не стесняется своего происхождения. Он служит примером для всех нас…
Они ещё долго сидели на краю крыши и смотрели на эту странную метель из тополиного пуха. А он всё падал и падал: он кружился в небе, словно настоящие снежинки, летел то вниз, то вверх, то как-то по диагонали и снова вниз, к земле, которая уже успела забыть, что значит зима. Ева подумала, как красиво где-то в декабре снежинки танцуют «Вальс цветов», хотя они даже не знают, что такое цветы, им посчастливилось увидеть разве что подснежники, но потом они растаяли с наступлением весны. А цветы, в свою очередь, никогда не знали снега, несмотря на то что одуванчики разлетаются на летнем ветру маленькими пушинками-снежинками… Вот о чём думала Ева. Наверное, она задремала, но в какой-то момент среди плотной белой ваты тополиного пуха ей показался худощавый силуэт: он танцевал где-то над морем, раскинув руки в разные стороны и подставив лицо летней вате, словно дождю, и, Ева нисколько не сомневалась в этом, был абсолютно счастлив. Он взмахивал руками в эмоциональном порыве, и эта почти безумная радость, не находящая себе места в душе и оттого ищущая выхода из тесной грудной клетки, вырывалась в потоке чистой бесконечной энергии, которая заставляла тополиный пух валить с ещё большей силой. Еве даже показалось, что она может видеть его лицо: оно было безумно, но безумно в хорошем смысле, безумно от того, что заветная мечта, о которой когда-то он мог думать только как о мечте, может быть, даже несбыточной, наконец-то осуществилась, и немного истеричный смех, который вырывался из ослабшего горла, был тому лучшим подтверждением.
— Что случилось?
Саваоф Теодорович понял, о чём спросила Ева.
— Она сказала «да».
Глава 28. Любитель лошадей
Писатель вышел из дверей психиатрической больницы Николая Чудотворца и некоторое время стоял в проходе, пока глаза не привыкли к яркому свету. Полуденное солнце уже преодолело ключевую точку зенита и теперь, постепенно ускоряясь, катилось к противоположной линии горизонта, туда, где весело играли в его лучах морские барашки. Писатель, прищурившись и задрав голову кверху, посмотрел куда-то на горы и быстрым шагом направился к выходу из больницы.
Проскользнув за ворота, он остановился в раздумьях. Можно было пойти в парк, в этот замечательный лабиринт из кедров, платанов и розовых кустов, который ему так нравился, а можно было пойти в горы, которые нравились ему ещё больше. Дикость, безлюдность этих живописных мест подкупала его, манила, словно драгоценное сокровище, и он в очередной раз не смог устоять перед её притяжением. Он никогда не мог им противиться, да и зачем?..