Приручить Сатану (СИ)

Ева улыбнулась такой радостной улыбкой, будто мужчина предложил ей два рожка мороженого.
Лодка, тихонько поскрипывая, неспешной трусцой направлялась к берегу. Вскоре снова появились и разноцветные огоньки где-то слева, и угольные силуэты гор, и пирс, и набережная — всё медленно, но верно приближалось к ней и становилось всё отчетливей и отчетливей. Весь путь мужчина молчал, не спеша начинать разговор, однако ближе к концу, когда на большой мохнатой горе, спускающейся прямо к морю, уже можно было разглядеть посеребренные луной кроны деревьев, немного оттаял и тихо поинтересовался:
— Как тебя зовут-то?
— Eвa. A Bac?
— Николай.
— Очень приятно.
— Да уж, конечно. И сколько лет ты в этой больнице, Ева?
— Говорят, три года.
— Почему «говорят»? Ты не помнишь?
— Бывает, некоторые жизненные отрезки у меня путаются или вообще стираются из памяти.
— Три года — это не так уж и многo.
— Немного, но галлюцинации у меня и раньше были. Всегда, если быть точной. Когда болезнь стала прогрессировать, положили сюда. А Вы спасатель, да?
— Можно и так сказать, — усмехнулся мужчина, слегка поворачивая штурвал из стороны в сторону. — Ловлю по ночам рыбу и вот таких вот любителей теряться в море.
— А днём?
Мужчина устало вздохнул.
— А днём творю чудеса.
Остальной путь до берега прошёл в спокойном молчании. Ева не придумала, что можно спросить у новоиспеченного знакомого, а Николай либо тоже не знал, о чём ещё можно поинтересоваться у спасённой им девушки, либо специально старался не мешать размышлениям Евы, — так или иначе, до берега они молчали.
Когда лодка наконец тяжело шаркнула о дно, Ева легко спрыгнула в воду и на шатающихся от усталости ногах зашагала по гальке. Приятный морской бриз вылетел откуда-то из-за узких кипарисовых крон и зарылся у неё в волосах — очевидно, он был рад её возвращению.
— Приплыли, как говорится, — пошутил Николай, хлюпая следом за девушкой: он решил проводить её до самой больницы и передать точно в руки врачей, чтобы она нигде не потерялась в саду. До уха Евы долетела приглушённая шелестом волн трель соловья; кажется, начинало светать.
— Ева, — окликнул её Николай перед самым входом в парк. Он осторожно взял в руки её лицо и внимательно посмотрел в ясные голубые глаза, словно пытался что-то найти в них. — Ты ведь хочешь жить, верно?
— Конечно, — ответила она, не совсем понимая, почему он спрашивает.
— Я не люблю утопленников, — зачем-то сказал Николай и тут же разозлился на себя за это. — Ты правильно сказала, что я спасатель, думаю, сама понимаешь, почему они мне не нравятся. Но обещаю, я выполню твою просьбу, если через год ты не вылечишься. А ты вылечишься. Обязательно.
— Надеюсь, — грустно улыбнулась Ева. Ей не хотелось расстраивать человека, который искренне старался ей помочь, однако и давать ложную надежду тоже.
— Быть может, этот эпизод сотрётся из твой памяти — да, скорее всего, так и будет. Но что-нибудь да останется. Запомни вот что: море, сад и маленький белый кораблик с острым парусом. Запечатли в памяти, как картину. Запомни соловья и его песню, напоминающую звук скрипки… А остальное само будет, обещаю.
Прошел один месяц, два, три. Почти каждый день Ева приходила в сад, слушала соловья и наблюдала за неспешно ползущим вдоль горизонта белым парусом — она знала, кому он принадлежит. К величайшей радости Евы, слова Николая оказались пророческими, и после того случая она медленно, но верно пошла на поправку. Потом настала осень, а вместе с ней октябрь: облетели в саду немногочисленные листья, потускнела и пожухла вечнозеленая хвоя, улетел в тёплые края соловей, и белый кораблик теперь реже выходил в открытое море. Однажды после такой прогулки Ева серьёзно заболела: ей диагностировали воспаление лёгких и долгое время не выпускали за пределы больницы. А когда она пришла в себя, воспалённый ум убрал все воспоминания о той ночной встрече с Николаем как можно дальше, как иногда убирают ненужные вещи на чердак и благополучно про них забывают. Как и предполагал Николай, Ева его забыла, не забыла только море, парус и сад.
 
***
Ева опустилась на колени, позволив осмелевшим волнам полностью захватить её в свой плен, и схватилась руками за голову. Сколько ещё важных воспоминаний, связанных с этим местом, заблокировано у неё в голове, потеряно где-то в уголках памяти? Ева боялась предположить.
Солнце взобралось уже довольно высоко на бело-голубое небо и теперь смотрело на берег и море откуда-то свысока. Ева просидела в воде довольно долго, погрузившись в воспоминания, пока не почувствовала, что замерзла, потому что море в начале июня всё-таки ещё не прогрелось. Наконец очнувшись, она медленно встала и побрела обратно в сторону больницы, где её, скорее всего, уже обыскались — про себя Ева отметила, что не так уж и хорошо за ней следили, раз ей так часто и так легко удавалось уходить за пределы больничной территории. И как Шут до сих пор не сбежал? Может быть, это правда, что её внутренние демоны открывают перед ней двери? По крайней мере, Шут не страдал шизофренией, и сбегать у него так же не получалось.
Ева пошла по раскалённой плитке пустынной набережной, неся в руках мокрые сандалии и прикрывая от солнца глаза рукой. Почему-то эта часть парка не пользовалась популярностью, хотя Ева искренне не понимала, почему, ведь в её понимании не было ничего лучше дикого пляжа, кипарисо-можжевеловой рощи и длинной береговой линии, упирающейся прямо в большую гору. С другой стороны, больница — это всё-таки не курорт, и то, что людей здесь совсем не было, Еве тоже нравилось.
Задумавшись, девушка совершенно перестала смотреть себе под ноги, а потому громко вскрикнула от боли и неожиданности, когда что-то острое впилось ей в ногу. Ну конечно, осколок стекла. Ева совсем забыла о том, что, когда ходишь босиком, особенно на набережных, нужно быть предельно осторожным, и теперь ругала себя за невнимательность. Порез был приличным: кровь небольшой лужицей растеклась по плитке, и большой прозрачный осколок окрасился в бордовый цвет, почти слившись с ногой. Ева медленно опустилась на землю и попыталась вытащить осколок, но это оказалось не так уж и просто сделать. Девушка подняла голову и оценив, сколько ей идти вверх по горе до больницы, застонала от обиды: это будет сложно.
— Ева? — знакомый голос прозвучал откуда-то из-за деревьев, и девушка чуть не заплакала от радости, ведь идти с раненой ногой с кем-то гораздо лучше, чем в одиночку.
— Саваоф Теодорович! — крикнула она и помахала мужчине рукой. Тот поспешил к ней и опустился рядом на одно колено.
— Меня не было каких-то пару дней, что случилось?
Сейчас Еве было совершенно всё равно, как он нашёл её, она лишь хотела оказаться в своей палате, желательно в постели.
— Порезалась осколком по неосторожности. Поможешь дойти до больницы? — спросила она, пытаясь вытащить кусок стекла из раны.
— Что за вопрос? Но сначала надо хоть как-нибудь обработать рану.
— У тебя с собой есть перекись водорода?
— Нет, но у меня есть лишний носовой платок, который можно использовать в качестве бинта. А сейчас потерпи немного, будет больно.
Саваоф Теодорович, одной рукой придерживая девушку за щиколотку, резко дернул осколок, и Ева зашипела от боли. Вдруг ей вспомнился сон. Она вспомнила, с какой яростью во сне Саваоф Теодорович вбивал в то же место, где сейчас был осколок, гвоздь, и ей стало страшно. Она испуганно посмотрела на Саваофа Теодоровича, и он заметил в ней эту перемену.
— Что-то не так?
— Да нет… Всё нормально… — Ева искоса посмотрела на Саваофа Теодоровича, перевязывающего ей ногу, и окончательно успокоилась: то был всего лишь сон, очередной кошмар, который никак не связан с реальной жизнью.
— Тогда обхвати меня рукой за шею, — сказал Саваоф Теодорович, когда закончил с перевязкой.
— Зачем?
— Обхвати, говорю.
Ева сделала, как он просил, и Саваоф Теодорович легко поднял её на руки, отчего девушка испуганно взвизгнула.