Приручить Сатану (СИ)

— Энни… — Амнезис пошевелился, опустив руки, до этого сложенные на груди крестом. — Ты плакала во сне. Тебя что-то напугало?
— Амнезис… — Ева крепко зажала себе рот рукой, стараясь заглушить рыдания, а мужчина осторожно присел на краешек кровати и ласково обнял, поглаживая девушку по волосам.
— Тише, Энни, тише… Ты и во сне плачешь, и наяву — разве так можно? Плачь уж где-нибудь в одном месте. Лучше во сне: там всё не по-настоящему.
— Амнезис… Ты мне не снишься?.. — Ева не всхлипывала, только чувствовала, как по щекам текут маленькие солёные капельки, отчего ещё крепче сжимала губы в попытке перестать плакать.
— Ну что ты, Энни! Если бы я тебе даже и приснился, то точно не в этой отвратительной белой пижаме, которая мне, если честно, уже осточертела, — уголки его губ едва приподнялись в подобии улыбки и тут же опустились, но Еве этого хватило, чтобы посмотреть на Амнезиса, как на восьмое чудо света.
— Что с тобой, Амнезис? — прошептала Ева, вглядываясь в его льдистые голубые глаза: нет, они всё ещё были унылы и печальны, только где-то на дне появились маленькие весёлые искорки, иногда вспыхивающие разноцветными огоньками, как снег на солнце.
— А что со мной?
— Ты улыбнулся! Сам! Со своей же шутки! — Ева так удивилась, что даже перестала плакать и утёрла слёзы.
— Да, я научился улыбаться… Мой врач прописал мне профилактику «одной улыбки в день»: хотя бы раз я должен заставить себя улыбнуться, и тогда, считай, день прошёл не зря.
— Ты всё-таки заставляешь себя это делать?
— Увы и ах, но, знаешь, даже эти искусственные улыбки — результат долгой и упорной работы над собой, так что я в какой-то мере даже доволен. Давно я не смеялся искренне, от души, уже и забыл, как это… Зато у Шута есть, чем заняться.
— Шут?! — не скрыла восторга Ева, со светящимися глазами улыбаясь от уха до уха. — Он здесь?
— Конечно, здесь, — снова приподнял уголки губ Амнезис, очевидно, всеми силами стараясь поддержать порыв Евы, хотя и было видно, что он делает это исключительно машинально, — она это оценила. — Все мы здесь, Энни: и я, и Шут, и Писатель. Не так уж много и поменялось за то время, что ты была на воле, разве только я начал строить себя и «Поэма» увеличилась примерно в два раза.
— А Шут?
— А Шут всё такой же оболтус.
— Неправда! — донеслось со стороны двери. В проёме, обнажив в улыбке тридцать два белых и блестящих, как жемчужины, зуба, стоял Шут и ласково смотрел на девушку рядом со своим пессимистичным другом. Ева не сдержалась и, спрыгнув с кровати, мгновенно оказалась рядом с Шутом, стискивая его в своих объятиях. — Чем я не угодил, что, не успели мы поздороваться, ты уже хочешь меня задушить?
— Я так рада тебя видеть! — Ева всё-таки отпустила молодого человека и вернулась на своё место рядом с Амнезисом, глаза которого снова побледнели от волны ностальгии и, кажется, наполнились слезами. — И тебя, Амнезис, тоже рада видеть.
— Да ладно вам — я же плакса…
— Не говори так! — шуточно возмутилась Ева и слегка пихнула его локтем в бок, заметив, что тот снова начал впадать в состояние глубокой тоски: Амнезис всё же немного оживился и надел на себя ту самую «улыбку Моны Лизы», за которой скрывается всё, что угодно, но только не радость. Слева от Евы на кровать опустился Шут.
— Так, на чём мы остановились? Ах, да, на том, что наш «Пьеро» назвал меня оболтусом, — Ева только сейчас заметила, что каждое слово Шут сопровождал многочисленными жестами, которые, как она догадалась чуть позже, были языком для глухонемых, но тогда она с лёгкой грустью подумала, что, как ни крути, все они тут больные люди. — Я, может быть, и оболтус, каким всегда и был, но я нашёл себе применение, — от этой фразы Еву невольно передёрнуло, — меня взяли в местный больничный небольшой театр на постоянной основе, так что теперь я, как и раньше, веселю детишек. Ну и Амнезиса, конечно.
Шут на мгновение замолк, и Ева увидела, как руки, до этого не останавливающиеся ни на миг, вдруг на секунду замерли, а затем тонкие длинные пальцы мелко задрожали в приступе нервного тика, отбивая на поверхности бедра частую аритмичную дробь.
 
— Но что мы всё о себе да о себе, честное слово? Расскажи лучше, что у тебя нового, ведь ты провела последние четыре года несомненно интереснее, чем мы, — сказал вдруг Амнезис и уже набрал воздух, чтобы задать следующий вопрос, но не успел.
— Господа, — прозвучал чей-то мягкий, бархатный, до невозможности ласковый, тёплый голос, и сердце Евы на мгновение замерло, узнавая его, — я понимаю ваше желание наверстать упущенное время и, поверьте, сама горю таким же, но Еву только вчера привезли к нам в бессознательном состоянии — она сейчас очень слаба. У вас ещё обязательно будет время наговориться, но пока, будьте так добры, выйдете из палаты.
Амнезис и Шут робко переглянулись, покосились на вошедшую в палату девушку и, бросив Еве на прощание взгляд, мол, «мы подождём тебя, потом договорим», медленно вышли в коридор. Девушки остались наедине.
— Здравствуй, Ева.
Медсестра подошла к кровати пациентки и присела на стул, на котором ещё не так давно в смутном волнении сидел Амнезис и ждал пробуждения Евы.
— Дуня…
Рыжеволосая девушка грустно усмехнулась и опустила глаза, со странной тоской рассматривая покрытый тонким слоем ковра пол палаты. Это была та же самая комната, что и в прошлый раз, тогда, четыре года назад, и она тоже совсем не изменилась… Как будто Ева никогда и не покидала её, и Дуня точно так же, как и тогда, сейчас будет проводить плановый осмотр, словно и не было этих четырёх лет абсолютной тишины.
— Я надеялась, что ты больше не вернёшься, — сказала наконец Дуня, всё ещё не поворачивая головы в сторону Евы, будто она боялась на неё посмотреть. — Всё думала о тебе: как ты там, на воле?.. Освободилась ли?..
— Я знала, что ещё приеду сюда, и далеко не в качестве гостя, — неспешно заговорила Ева, облокачиваясь спиной на обитую войлоком стену позади себя. — Меня не отпустило это место. Всё это время не отпускало, держало, как на привязи. Знаешь, как на поводке: вроде тянется легко и свободно, и ты бежишь, куда вздумается, но прекрасно понимаешь, что поводок не бесконечный.
Дуня вздохнула полной грудью и медленно выдохнула.
— Что я могу сказать тебе, Ева? Увы, шизофрения — это сравни приговору, от неё не избавиться и не убежать. Думаю, ты прекрасно знаешь, что твоё выздоровление, пусть и временное, — просто чудо и было спорным ещё тогда. Не буду врать, что верила в твоё излечение, но, признаю, всё это время надеялась, что больше никогда тебя не увижу — по крайней мере, в роли пациента.
— И тем не менее, я здесь.
— Мне правда жаль, Ева. Без семьи, без друзей, без любви — разве это жизнь?..
— Не о чем жалеть, — с досадой оборвала Ева, останавливая взгляд на далёком холме, покрытом тёмной зеленью. — Друзья у меня есть, любовь — как судьба распорядится, а больше мне ничего и не надо. Лучше уж полное одиночество и выработанная годами привычка к нему, чем поверхностное общение и вечная неутолимая жажда.
— Как знаешь, Ева, но будь осторожна: одиночество — страшный монстр, и бороться с ним на равных может далеко не каждый. Не пади от его руки.
— Оставь свои библейские наставления до лучших времён, Дуня, — вдруг улыбнулась Ева, поворачивая голову в сторону медсестры. — Я не ела со вчерашнего утра, и, поверь, мой завтрак туриста был не самым роскошным. У Вас есть что-нибудь, чем можно полноценно восполнить силы, или вы тут питаетесь одними нравоучениями?
Дуня тоже улыбнулась и встала, собираясь уходить.
— Узнаю свою Еву, — сказала она, поправляя рукой свой неизменный рыжий пучок. — Подожди немного, я скоро вернусь. Сегодня на завтрак выпечка — думаю, тебе понравится.
— Моя любимая — с дождевыми червями?
— Конечно!
Дуня весело подмигнула и вышла из палаты, осторожно закрыв за собой дверь, и Ева осталась одна. Девушка осмотрелась. Действительно, за эти четыре года толком ничего и не поменялось: маленькая комнатка, убивающая своей белизной всякий уют, была залита косым ярким солнечным светом, отчего она становилась ещё ослепительней, чем была на самом деле; всё в палате было весьма и весьма аскетично: из мебели находились только узенькая кровать слева от двери, привинченная за железные ножки к полу, рядом с ней небольшая прикроватная тумбочка, на которой стоял, так же намертво приклеенный к ней, маленький ночник, пустой письменный стол с припаянной к нему лампой и расшатанный стул в дальнем правом углу комнаты. Рядом с «рабочим» местом, за которое Ева, будучи здесь в прошлый раз, садилась очень и очень редко, была дверь, ведущая в ванную комнату, причём уборная была настолько крохотной, что, казалось, если бы Ева легла в ней на пол, то не смогла бы вытянуться во весь рост. Роль шкафа, который в прошлый раз, может быть, и был, в данный момент выполнял скромный и неоднократно поцарапанный чемодан.