Приручить Сатану (СИ)
— Я рада, что останусь в твоих мыслях. Найду ли я отражение в «Поэме»?
— Ты его уже нашла.
— И кто же я?
Писатель глубоко вздохнул.
— Нежно-розовое облачко на рассвете, которое бесконечно плывёт из далёкой неизвестной страны в такие же неизведанные просторы. Знаешь, я тут подумал… Ты же не знаешь, как меня зовут. По-настоящему.
— Не знаю, — подтвердила Ева.
— Меня зовут Филипп Голгофский, — сказал он, опустив голову. — Красивое имя, не правда ли?
— И фамилия тоже.
— Фамилия… Безусловно, она тоже красива, но в ней нет никакого тайного смысла, это просто декор, а вот имя… Имя — другое дело. Ты не понимаешь? Ладно, забудь.
— Нет уж, объясни.
— Право, не стоит. Наверное, это только для меня всё так очевидно и понятно, а для остальных это просто набор звуков. Ну ничего, когда-нибудь обязательно найдётся тот, кто всё поймёт.
— Писатель… Филипп, раз уж я скоро уеду, и мы вряд ли ещё когда-нибудь встретимся, можешь ответить мне на один вопрос?
— Пожалуйста.
— Кому посвящена «Поэма»?
Писатель неопределённо пожал плечами.
— Я уже не знаю, кому. Я посвящаю её самому чувству любви, но в голове, конечно, рисую всё тот же неизменный образ. Ты хочешь знать, кто она? Изволь. Это девушка, в которую я влюбился ещё до поступления в больницу Николая Чудотворца будучи двенадцатилетним мальчиком. Она жила здесь, в Ялте, и ещё шесть лет я имел счастливую возможность видеться с ней. Потом она переехала, и я не знаю, где она сейчас.
Повисла тишина.
— Уверена, она бы восхитилась, прочитав твою «Поэму» и узнав, что она посвящена именно ей.
Писатель грустно кивнул.
— Да, я тоже так думаю.
***
Амнезис и Шут играли в саду в шашки, когда к ним подошли Ева и Писатель. По вечно печальному лицу Филиппа никто никогда бы не догадался, что что-то случилось, потому что оно у него было таковым всегда, но, заметив выражение Евы, игроки поняли, что всё не совсем так, как должно быть, и отвлеклись от чёрно-белой доски. Ева ещё издали приветственно помахала им рукой, привлекая внимание, и слабо улыбнулась, отчего Шут и Амнезис сразу поняли, что она хочет сообщить им что-то важное и грустное.
— Я ухожу, — сказала им Ева, поравнявшись с лавочкой, на которой они сидели. Шут и Амнезис непонимающе и настороженно переглянулись.
— В смысле? Ты умираешь? — испуганно переспросил Шут, пытаясь понять по выражению глаз Филиппа правильность своей догадки.
— Нет, к счастью, — усмехнулась Ева на его предположение. — Я уезжаю домой. Врачи сказали, что я полностью здорова, и через два часа у меня выписка.
— Да они там сами с ума сошли! — негодующе воскликнул Амнезис и чуть не опрокинул доску. — Какое «полностью здорова»?! Ты прошлой ночью лежала при смерти, а вчера была непонятно где! Чем они думают?
— Не кипятись, Амнезис, — успокаивающе улыбнулась Ева, присаживаясь рядом с ними на скамейку. — Вчера меня не было весь день, потому что… Потому что…
— Ну? Почему же? — вопросительно поднял брови Шут, который был недоволен так же, как и Амнезис. Писатель по своей натуре ни о чём не спрашивал, следуя правилу, что если он не хочет с кем-то чем-то делиться, то и другие имеют на это право.
— Друзья, я не могу вам это рассказать, — вздохнула Ева, разводя руки. — Просто знайте, что со мной всё в полном порядке, и, возможно, сегодня же я поеду домой.
— В прошлый раз ты говорила то же самое, — грустно покачал головой Амнезис, опуская взгляд. Он только-только слегка приободрился с Шутом, но, услышав новость о выписке Евы, снова загрустил, однако не потому, что был огорчён её отъездом, а потому, что не верил в её выздоровление, как не верил и тогда, четыре года назад.
— Понимаю вас, но на этот раз точно.
— Как ты можешь это знать?
Ева усмехнулась.
— Знаю, и точка. Я чувствую себя по-другому.
— Хорошо, если так. Ну, а если нет? Что, снова вернёшься сюда через пару лет?
— Очень в этом сомневаюсь. Понимаю, вам трудно поверить, что я правда здорова, но, пожалуйста, примите этот факт. Лучше порадуйтесь за меня и пожелайте мне счастливой жизни, а не забивайте голову лишними мыслями.
— Легко сказать, — угрюмо хмыкнул Шут. — Тебе помочь донести чемоданы?
— Разве что только до ворот больницы.
Большие часы над входом в больницу Николая Чудотворца пробили полдень. Ева крепко обняла по очереди Писателя, Шута и Амнезиса, помахала на прощание Дуне и Наде и, ещё не до конца осознавая, что происходит, вышла за ворота и стояла там до тех пор, пока два больших тяжёлых куска металла не сомкнулись перед её лицом и не поглотили тех, кто на протяжении восьми лет был её маяком в море жизни. Затем Ева села на автобус, доехала до Ялты, и тем же вечером знакомый поезд отправился с полуразрушенной от времени платформы прямиком в пыльную и душную столицу.
Писатель, Шут и Амнезис, не сговариваясь, вместе прошли сквозь знакомый как свои пять пальцев парк и вышли на пустынную набережную. Этот пляж имел удивительное свойство: в какое бы время суток Вы не пришли сюда, он всегда безлюден, и даже волны здесь как будто становились тише и спокойнее — если, конечно, не бушевала гроза. Они пошли вдоль моря в сторону гор, словно не хотели видеть Ялту и лишний раз вспоминать о Еве; Амнезис скинул больничные тапочки, взял их в руки и пошёл по воде, проваливаясь практически по щиколотку в мелкую гальку и смешивая её с хрустально чистыми волнами; Шут и Писатель шли чуть поодаль по раскалённым камням.
— Здесь меня нашёл Фома Андреевич, — сказал вдруг Амнезис и остановился, глядя себе под ноги. Он задумчиво посмотрел на свои белые, совсем не загорелые ступни, медленно погружающиеся в мокрый вязкий песок, посеревшую от времени и частой стирки пижаму и намокшие брючины, затем перевёл взгляд на калейдоскоп камешков вокруг, водоросли, качающиеся в такт волне и щекочущие дно своими длинными мохнатыми телами, и кривые огненные разводы, которые оставляло на воде полуденное солнце. Амнезис выпустил из рук тапочки, и они громко шлёпнулись на мокрые камни рядом с ним; затем он сел прямо в воду и, развернувшись ногами в сторону моря, полностью лёг, подложив под голову тапочки вместо подушки и позволив равнодушным волнам укачивать его тело. Шут и Писатель, с интересом наблюдавшие за его действиями, подошли к нему и сделали то же самое.
— Забудь ты о своём прошлом, Амнезис, — сказал Матфей, с интересом разглядывая большое пушистое облако, скорее напоминающее гору. — Нет его у тебя, и всё.
— Как это — нет? — удивился Амнезис, с удовольствием запуская пальцы в песок. — Что же я делал до этого тридцать лет?
— Был, не более, — ответил ему Шут и заложил руки под голову. — Да и кто знает, может, ты на свет появился сразу сорокалетним.
— Да ты что, Шут, так не бывает. Всякий человек проходит свой путь длиною в жизнь, и каждый шаг отражается в нём, если только он не лежал в коме.
— А может, ты лежал в коме. Ты ведь не можешь знать наверняка.
— Не могу, ты прав.
Волны чуть усилились, и все трое почувствовали, как солёная вода пропитывает их волосы: чёрные пряди Амнезиса, рыжие завитки Шута и каштановые кудри Писателя. Им было хорошо. Жаркое южное солнце слегка покусывало их лица и оставалось на коже желтовато-бронзовым загаром, который смоется на следующий же день, а лёгкий, едва осязаемый бриз обдувал впалые щёки и остужал горячий не от болезни лоб. Огромные ли облака неспешно плыли, тяжело переваливаясь с боку на бок, за далёкий горизонт, или это стадо небесных баранов летело прочь от родных земель, чтобы затем бесстрашные аргонавты возвращали их обратно, или это и были корабли аргонавтов, идущие по небесным волнам в Колхиду? Никто не знал. Позади них возвышались зелёными свечками вечнозелёные кипарисы, шуршали своими широкими, похожими на кленовые листьями неизвестно как очутившиеся здесь платаны, и розы, казавшиеся искусственными на фоне этих древних диких гор, волн и сосен, робко извинялись за свою неуместность, хотя каждый редкий гость, проходивший мимо их тёмных кустов, вздыхал про себя: «Ах, какие прекрасные розы, и как красивы они на фоне этих могучих скал!» Но розы, конечно, этого не знали. Не знали и платаны, посаженные здесь рукой человека, что морскому ветру хорошо отдыхать на их крепких толстых ветвях и что их широкие листья не рвут, в отличие от жёсткой огрубевшей хвои, утренний бриз на мелкие невидимые лоскутки, а успокаивают его, и именно оттого волны по утрам такие тихие и ласковые, что острые иголки не колют и не злят обыкновенно ласковый ветер. В небе кричали чайки. Ещё холодное, не прогревшееся море качало на своих пенистых прозрачных руках трёх давних друзей, каждый из которых искал у него что-то своё.