Приручить Сатану (СИ)
— Мы поняли, Лука Алексеевич, — тепло улыбнулся ему Амнезис. Лука Алексеевич удивлённо поднял брови и тоже улыбнулся.
— Молодец, Амнезис! Так держать! — воскликнул он, ободряюще похлопывая его по плечу. — Теперь надо справиться с приступами, и будешь совсем здоров!
— Спасибо, Лука Алексеевич. Да мне бы прошлое вспомнить, и всё, я был бы счастлив…
— Ну, не буду повторять слова Фомы Андреевича, думаю, ты и сам их прекрасно знаешь. Хорошего дня вам!
— И Вам, Лука Алексеевич!..
Да, Шута было не узнать: ему поручили рыхлить землю там, где потом должны были расцвести пышноголовые астры, но то ли он действительно ослабел за эти дни, то ли не прикладывал совершенно никаких усилий, тем не менее, он ничего не делал, а только слегка водил граблями по земле, уставившись пустым взглядом в одну точку.
— Шут, ну что случилось? — ласково спросила Ева, поправляя ему грабли. — Вернёшься ты ещё в свой цирк, обязательно вернёшься!
— Нет, Ева, не вернусь.
— Шут, не говори ерунды. Так могу сказать я и может сказать Ева, потому что у нас, извини меня, пожалуйста, случаи посерьёзнее: шизофрения и амнезия ежедневными тренировками не лечатся. А ты уже проделал такой большой путь! Я помню тебя в первые дни пребывания здесь: ты же был ходячий тик! Бил посуду, окна… Не специально, конечно, хотя кто тебя знает.
Шут глубоко вздохнул и прикрыл глаза.
— Что вы хотите от меня?
— Ты сдался, — сказала Ева, осторожно отодвигая рыжего паренька в сторону: она посадила уже двенадцать луковиц и должна была переходить к тому месту, где как бы работал Шут, но там всё было так же, как и до его прихода, — а тебе нельзя сдаваться. Не сейчас.
— Почему?
— Тебе осталось совсем немного до выздоровления, Шут. Ты хочешь вернуться в цирк или нет?
— Хочу. Наверное… Я уже не уверен.
— Тогда почему ты всю последнюю неделю безвылазно лежишь в постели? Даже Амнезис вышел подмести улицу, — на этих словах Амнезис, посчитав разумным поменяться с Шутом местами, отдал ему свою метлу, а сам взял грабли и начал интенсивно рыхлить землю.
— Я не знаю, — Шут взял метлу и не глядя стал сгонять тополиный пух в одно место. — Мне почему-то ничего не хочется. Никогда не понимал Писателя, а теперь понял: стыдно признаться, но мне теперь тоже ничего не хочется, кроме тишины, спокойствия и уединения. Кстати, что с ним? Я слышал, у него что-то случилось.
— Оставь его, давай для начала с тобой разберёмся, — Ева старалась говорить максимально убедительно и очень надеялась, что её слова всё-таки подействуют на Шута. — Тебе надо взять себя в руки и возобновить занятия. Что сейчас мешает тебе это сделать?
— А в чём смысл? Я всё равно не смогу стать тем, кем был прежде.
— Шут! — Амнезис не на шутку рассердился. — Что за дурацкие мысли поселились в твоей голове после падения? Тебе голову напекло?
— Нет… Не знаю…
— Тогда в чём дело?
Шут опёрся на метлу и положил голову на руки.
— Все мы хорошие советчики, Амнезис. Я тоже могу сказать тебе: «Оставь своё прошлое, Амнезис, его уже не вернуть. Строй новую жизнь, пока у тебя есть время!» Вряд ли ты на следующий же день пойдёшь выписываться из больницы.
Повисла неловкая тишина.
— Послушай, Шут, — Ева аккуратно подвинула Шута, потому что он уже несколько минут подметал одно и то же место. — Тебя страшит количество потерянного времени?
— Да, — почти прошептал Шут мёртвым голосом. — Драгоценное время, которое не вернуть. Кем я буду, когда выйду отсюда? Ты тоже пойми меня: мне дали дар, и я променял на него семью. А тут у меня его забирают, и проходит шесть лет. Как думаешь, смогу ли я вернуть его себе? — он покачал головой из стороны в сторону. — Даже если меня когда-нибудь выпишут, меня никогда не примут назад, в цирк. Таким, как я, нельзя работать с людьми.
Наступило молчание. Ева не знала, что ещё сказать, как ещё утешить Шута, поэтому, не придумав ничего лучше, вернулась к луковицам. Ей снова почудилось, будто кто-то дышит под землёй. Она опустила руки в только что взрыхлённую Амнезисом землю и почувствовала, как чья-то грудная клетка с трудом поднимается, стараясь вдохнуть поглубже.
— Ева… Ева… — она испуганно оглянулась, но Амнезис и Шут молчали, думая каждый о своём. Санитары, проходящие мимо, тоже все молчали. — Я здесь… Внизу… Помоги мне…
Ева осторожно, стараясь не привлекать к себе внимание, раздвинула руками землю; вскоре она нащупала какую-то плотную ткань и стала рыть интенсивнее.
— Помоги мне — я в Аду…
Глухой скрипучий голос, словно кому-то сдавили горло, послышался под её руками до ужаса ясно. Ева раскидала землю и, приглушённо вскрикнув, отпрыгнула от ямы, когда там что-то зашевелилось и на свет показалось нечто белое.
— Ты узнаёшь меня, Ева? — спросило её появившееся из-под земли белое мёртвое лицо с прозрачными глазами.
— Мистер Бугимен?.. — едва прошептала Ева, отодвигаясь назад. Лицо удивлённо подняло брови и выпучило глаза.
— А? Что ты говоришь? Я не расслышал. Наклонись ближе, я… Я плохо слышу…
Ева, переборов себя, подползла чуть ближе.
— Мистер Бугимен?
Лицо хрипло засмеялось, и его смех больше походил на бульканье в болоте.
— Ну-ну, зачем же так официально? Можно просто Гораций, — он широко улыбнулся обескровленными, потрескавшимися губами и показал острые, как у акулы, зубы. — Такое красивое имя должно звучать. Ну же, не бойся произнести его. Почему-то все красивые имена боятся назвать вслух.
— Какое ещё, например?
— Например… Ну, например, Люцифер. Вот как ты называешь его?
— Кого — его?
— Ты поняла меня.
— Саваоф Теодорович, Савва. Мы в достаточно близких отношениях, поэтому…
— Я не об этом, — нетерпеливо оборвал её Гораций. Наверное, если бы он мог, он бы поднял руку. — Дьявол, Сатана, Мефистофель*, Воланд**, Саваоф Теодорович — кто угодно, только не тот, кто он есть на самом деле.
— Хотите сказать, что Саваоф Теодорович — это дьявол? Простите меня, конечно, я сумасшедшая, но не настолько.
— Я посмотрю на тебя, когда ты будешь звать его по имени.
Ева подозрительно прищурилась.
— Это угроза?
— Предупреждение. Ты так боишься окончательно свихнуться… Представляешь, какой для него это будет праздник?
— Может быть, я и боюсь, как Вы выразились, свихнуться, но не я лежу сейчас в земле.
— Да, ты права… А знаешь, почему? Рассказать тебе о том, как они похоронили меня заживо?
Ева медленно, не отводя взгляда, приподнялась на руках и отодвинулась назад. Заметив её реакцию, Гораций широко улыбнулся.
— Ты боишься меня… А представляешь, как мне было страшно, когда я очнулся в чёрном ящике? Я кричал, я звал на помощь, но они не слышали или не хотели слышать. Я был хорошим человеком при жизни, Ева, уж поверь, пожалуйста. Я был владельцем библиотеки. О, Ева, у меня была шикарная библиотека! Ко мне приходила сама королева… Но, конечно, помимо огромной библиотеки со множеством подлинников, у меня были ещё и завистники. Однажды ко мне пришли люди, попросили книгу, а вернули пропитанную ядом. Представляешь? И ладно бы я умер там, у себя в кабинете, так нет! Я очнулся на собственных похоронах. Я лежал в гробу, Ева, и смотрел на толпу людей вокруг, на священника, на церковь… Я до сих пор помню ту роспись на потолке. Я бегал глазами, пытался кричать, но мой взгляд оставался неподвижен, а губы холодны. Это потом я узнал, что у меня был летаргический сон, но тогда никто не заметил, что я ещё дышал. И меня положили в землю, закопали… Как мне было страшно! А потом пришёл он — ещё один с красивым именем, которое все почему-то боятся назвать. Лю-ци-фер… Я всегда с таким удовольствием произношу его имя!.. Он пришёл ко мне откуда-то из-под земли и освободил меня. И я стал тем, кем являюсь сейчас, — человеком времени, его хранителем… И… Знаешь что, Ева? Мои часы показывают, что твоё время на исходе. Поверь мне, как человеку времени.
Ева опустила взгляд. Повисла пауза.