Жандарм 4 (СИ)

Народа на улицах тоже не сказать чтобы было много. Но про большое количество иностранцев мой временный попутчик не соврал. Их здесь и правда можно было увидеть «на каждом углу». Да и отличить их было просто — мода в России сильно отличалась от европейской. Во всяком случае «обывательская». Дворяне все же в выборе одежды равнялись на Францию, что немного роднило высшее сословие с чужестранцами.
От вокзала до порта мне пришлось пройти немногим более километра, чего хватило составить первое впечатление о Виндаве. Домов выше двух этажей тут просто нет. Улицы относительно широкие — могут разъехаться два экипажа, и хватит еще места для пешеходов. Почему-то я ожидал большей тесноты.
Порт оказался под стать городку — небольшой, всего с тремя причалами для крупных кораблей. Через такой большие объемы что товара, что пассажиров просто «не пролезут». У одного из причалов стоял пароход, на котором мне и предстояло отплыть дальше — во Францию. Но не сейчас, а лишь утром.
Билет мне приобрели лишь на поезд, поэтому пришлось зайти в здание порта и уже там узнавать о возможности попасть на пароход. Но проблем не было, хотя цены кусались. Чтобы добраться от Виндавы до Кале мне пришлось заплатить в пять раз большую цену, чем ушло на билет от Москвы досюда.
Сам пароход был каким-то угловатым. В два этажа, на обоих ярусах вдоль бортов располагается прогулочная палуба, шириной в полтора метра. В центре по бокам — огромные колеса, чьи лопасти и будут толкать корабль вперед. Над ними труба метрового диаметра, возвышающаяся над пароходом метра на два. Окна прямоугольные, как в домах. И по размеру такие же. Да и вообще, было полное ощущение, словно дом поставили на плавучую баржу, да приделали к нему огромные колеса с двух сторон и все.
«Полюбовавшись» пароходом, я заселился в припортовую гостиницу и пару часов истязал себя физическими упражнениями, после чего уставший, но с пустой головой, упал в кровать и вырубился до утра.
Утром, позавтракав в столовой, почему-то претендующей на звание «кафе», что находилась в той же гостинице на первом этаже, я отправился на пароход. Народу возле него скопилось уже изрядно. Даже очередь возникла у трапа, к которой я и пристроился.
Те пассажиры, что уже успели взойти на борт, скрывались в каютах, оставляли там вещи и выходили на палубу, откуда с ноткой превосходства посматривали на еще не взошедших на корабль. Еще и курили почти все. И даже ветер с моря не мог полностью развеять скапливающийся над палубой дым. Как будто пароход сам не справляется — вон, уже часа два его труба дымит — экипаж прогревает котлы.
Внутри пароход оказался намного симпатичнее, чем снаружи. Коридор выложен паркетом, стены до пояса отделаны дорогим деревом, а выше покрашены в светло-голубой цвет. С потолка свисают лампочки через каждые пять метров, «закованные» в стекло в виде цветка тюльпана. Ручки на дверях кают медные и надраены аж до блеска.
Каюта мне досталась двух местная, и как назло моим соседом вновь оказался Иван Митрофанович! Тот этому тоже был не рад, но ничего говорить мне не стал. Лишь слегка скривился при моем появлении. Были на пароходе и одноместные каюты, но билеты на них уже были распроданы до моего прихода в порт.
Штоль пришел в каюту лишь на пару минут раньше меня и, положив свой саквояж около кровати, тут же отправился обратно на палубу. Я же идти никуда не стал. Ну их, курильщиков. Вот отправимся в путь — тогда и выйду на свежий воздух. Так началось мое путешествие по морю.
— Буэээ…
Я покосился на молодую дворянку, что сейчас совсем не аристократично перевесилась через борт парохода и очищала содержимое своего желудка. Мы отплыли от порта три часа назад, а около четверти часа назад отошли достаточно далеко от берега, и началась качка. Неудивительно, что у кого-то разыгралась морская болезнь. Большинство ее предпочитало пережидать в своих каютах, чтобы не позориться перед другими пассажирами, но вот эта девушка почему-то решила, что на свежем воздухе ей станет легче. Ее ожидания не оправдались.
 
— Возьмите, — протянул я ей платок.
— Благодарю, сударь, — не глядя на меня, приняла она тряпку и тут же вытерла ей губы.
Ее собственный платок был уже весь испачкан и вызывал лишь новые рвотные позывы.
— Можете оставить себе, — сказал я, когда та хотела вернуть мне платок.
Девушка лишь кивнула, и стала дышать ртом, пустым взглядом смотря на волны. У меня же настроение гулять пропало, но в каюту возвращаться не хотелось, и я отправился в ресторан. Был на пароходе и он, являясь основным местом приема пищи у пассажиров. А заодно там же играли музыканты, скрашивая досуг посетителей, и можно было почитать свежую прессу стран мира.
Примерно так прошел весь день. Скучно, под звуки пианино и тихие переговоры пассажиров, коих не тронула морская болезнь. К моему несчастью Иван Митрофанович оказался ей подвержен. Это была еще одна причина, почему я не хотел возвращаться в каюту. Тот мучался как раз находясь в ней.
Засыпая, я надеялся, что уже скоро увижу землю. Путь до Кале занимал чуть больше двух суток и сократить его сном было на мой взгляд наилучшим решением. Увы, но выспаться нам не дали. Около трех ночи в дверь кто-то требовательно забарабанил, а затем раздался недовольный и грозный мужской голос, требовавший что-то на иностранном языке. Хотя понятно, что требовавший — открыть дверь.
Даже будучи спросонья, я автоматом создал водяной щит и вытащил из чемодана револьвер и лишь после этого спросил, кто там и чего незнакомцу нужно.
— Господин Бологовский, — раздался знакомый голос одного из матросов, что драил палубу за неаккуратно блюющими гостями, — пароход остановили для досмотра. Здесь призовая команда германского военного фрегата, требуют открыть дверь.
— А какое право они имеют на досмотр? — возмутился я, не спеша выполнять требование.
— Мы проходим через Датские проливы. Видно в темноте отклонились от курса и зашли в их воды. Откройте, пожалуйста, а то они уже хотят ломать дверь.
Я посмотрел на тоже проснувшегося Ивана Митрофановича и мотнул ему головой, чтобы тот открыл. Мужчина покосился на револьвер в моих руках и молча выполнил мое требование. За дверью оказалась пара солдат и давешний матрос. Те, увидев в моих руках оружие, тут же вскинули карабины и наставили их на меня.
— Господин, положите револьвер, а то они будут стрелять! — испуганно вскрикнул матрос.
— Повторяю вопрос — по какому праву вы меня собрались досматривать? Переведи им, — приказал я матросу.
Тот перевел, после чего старший двойки солдат что-то «пролаял» ему в ответ и махнул стволом карабина мне, чтобы я все же положил револьвер на пол.
— Они — патрульные новообразованной Австрийской империи. Мы в их водах. Проверяют все корабли на наличие преступников, обозначенных в их розыске.
— Так я вроде в этот список не вхожу. Вот посмотрели они на меня, так пусть идут дальше.
— Им нужно осмотреть помещение, чтобы убедиться, что здесь никто больше не скрывается. Господин, пожалуйста, положите оружие. Понимаю, это неприятно, но не создавайте проблем.
Солдаты уже теряли терпение, и я решил послушать матроса. Только когда я положил револьвер и развеял водяной щит, те опустили карабины и бесцеремонно ввалились в каюту. Оттеснив нас с Иваном Митрофановичем к двери, патрульные буквально перевернули вверх дном обе кровати и распахнули дверцы единственного шкафа, где предполагалось пассажирам хранить свое белье. Уверившись, что никого постороннего в каюте нет, солдаты двинулись прочь, а старший еще и демонстративно пнул мой револьвер в угол помещения, подальше от меня.
— Господа, я все уберу, как только закончится досмотр, — пообещал матрос и кинулся вслед за патрульными.
Фрегат германцев-австрийцев убыл лишь спустя час, и все это время пассажиры парохода были вынуждены сидеть по своим каютам. Любви к новой империи это никому не добавило, но патрульным похоже было все равно на наши чувства. А я понял, что зря вчера думал, что дорога скучная. Уж лучше пускай она такой и остается, чем вот такие «побудки».