Художник моего тела (ЛП)

Я не была человеком.
Ни за что.
Я была чем-то большим.
Так гораздо большим.
И впервые за очень, очень долгое время... Я была счастлива.
  
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
 
Олин
– Наши дни –
— Вот твои деньги.
Я провела пальцами по влажным волосам, слегка спутанным от сушки полотенцем и отсутствия расчески.
— Спасибо. — Я двинулась к нему, поднимая сумку на плечо. Моя одежда вернулась на место, а кожа снова стала мягкой — без страз и иллюзий.
Я осторожно потянулась за конвертом, в котором лежали деньги, чтобы купить еще на несколько дней крышу и стены.
— Цени это, — буркнул он что-то и отвернулся. Как и на мне, на нем не было краски, если не считать единственной темно-синей полоски на подбородке.
Мой желудок слегка перевернулся.
Прекрати, О.(О — Олив)
Просто прекрати.
Гил поднял глаза, когда я слишком решительно сунула конверт в сумку.
— А ты не хочешь пересчитать?
Я покачала головой, не в силах выдержать его взгляд.
— Все в порядке.
— Ты даже не знаешь расценок.
— Нет, но я тебе доверяю.
— Ты действительно не должна.
Я мягко улыбнулась, не отрывая глаз от бетонного пола и умоляя свои щеки не запылать.
Не должна ему доверять?
Он не должен мне доверять.
Я что-то натворила в ванной. За те двадцать минут, что провела в душе, я погрузилась в фантазию, которая казалась слишком реальной. Притворилась, что Гил поцеловал меня той ночью в моем доме. Представляла себе годы совместной жизни, а не расстояния.
И теперь мне было стыдно, потому что я испытывала искушение справиться с бурлящим желанием, с которым он оставил меня, доставив оргазм своей собственной рукой в его душе.
Я этого не сделала.
Конечно, не сделала.
Но желание было почти неоспоримым.
Стоя перед этим зеркалом, полный благоговейный трепет отодвинул в сторону мою настороженность и превратил мои чувства во что-то, о чем я не осмеливалась думать.
У меня не было названия для нахлынувшей сложности эмоций.
Боль.
Надежда.
Прощение.
Сомневаюсь, что когда-нибудь смогу сделать это. Но я могла признаться, что восхищалась им. Значительно. И любая настороженность и обида теперь были омрачены предельной благодарностью.
И изрядной долей сожаления.
Сожаления о прошлом. Сожалею, что не попыталась найти его, когда он исчез.
— Ты невероятно талантлив, Гил, — пробормотала я, наконец, собравшись с духом, чтобы посмотреть на него.
Казалось, он постарел с тех пор, как я оставила его принимать душ. Усталые круги под глазами. Его пятичасовая тень делала его угловатым и неумолимым.
— Просто линии и контрасты.
— Это гораздо больше, и ты это знаешь.
Гил отвернулся и прислонился к столу для смешивания каски, как будто нуждался в поддержке. Язык его тела как можно резче блокировал разговор.
— По крайней мере, заказ выполнен.
— Значит, тебе не нужно, чтобы я вернулась?
— Нет. — Он покачал головой. — Не нужно.
Я снова заставила себя улыбнуться.
— Я понимаю.
Гил прищурился, глядя прямо на меня.
— Тебе нужно уйти, Олин.
Я посмотрела на выход, потом снова на него.
Я могу уйти.
Я должна уйти.
И все же...
— Это больно? Видеть, как исчезают твои время и усилия?
Как он это сделал? Как выдерживал, создавая дизайн за дизайном, никогда не видя и не прикасаясь к нему снова, как только холст осыпался?
— Прошу прощения? — Его лицо было затянуто темными тучами, предупреждая, что меня не ждут с моими трудностями и болью в сердце.
— Тот шедевр, который ты сделал. Я изо всех сил пыталась смыть его, — я тихонько рассмеялась, хотя и не находила это смешным. Скорее грустно. И немного душераздирающе. — Ты вложил столько времени и энергии во что-то невероятно волшебное. Только для того, чтобы оно исчезло.
Я не хотела, чтобы прошлое вошло в этот разговор, но каким-то образом оно вошло, обволакивая нас, как туман, заставляя его напрячься и черты лица Гила стали более острыми.
Гил был невероятно талантлив, и такого рода мастерство следовало признать — даже если мальчик сбежал и оставил после себя человека с дурными манерами закоренелого аристократа.
 
Я имела в виду то, что сказала. Казалось варварством смыть столько минут его жизни, искоренить что-то столь прекрасное.
— Где ты научился так рисовать? — тихо спросила я, изо всех сил стараясь скрыть дрожь.
Связь, которая была у меня с ним, исчезла. Он успешно оттолкнул меня, так что, казалось, я больше не действовала на него.
Гил тяжело вздохнул.
Я почувствовала нетерпение.
Почувствовала его раздражение.
Дерзкое отстранение.
Закрытое сердце.
Как и раньше.
Точно так же, как раньше.
У меня пересохло во рту.
Мое сердце свернулось вокруг себя в безопасности.
Прежде чем он успел ответить, моя боль вырвалась наружу. Я спросила нежно. Терпеливо ждала. Если это последний раз, когда я его вижу, мне нужно знать.
Мне нужно знать, чтобы двигаться дальше.
— Почему ты ушел? — Я потерла щеку. — Без единого слова? Почему ты позволил мне влюбиться в тебя, если знал, что не хочешь меня?
Воздух мгновенно стал гнетущим.
Склад больше был не зданием, а тюрьмой, и я оказалась в ловушке вместе с Гилом, когда он медленно раскрутил руки и ноги и, как хищник, оттолкнулся от стола. Его глаза мерцали правдой, но губы выдавали ложь:
— Я решил, что мне не нравится школа.
— Ты почти закончил. Тебе удалось остаться еще на два года. Ты мог бы...
— Довольно. — Подойдя ко мне, он опустил подбородок, прикрыв свой взгляд темными бровями. Его растрепанные волосы лизали ресницы, рассекая лоб черными прядями. — Уходи, Олин. Ты и так уже слишком долго здесь.
Я попятилась к двери, как трусиха. Раньше я бы никогда от него не убежала. Я даже сражалась за него в некоторых битвах. Заступилась за него с мисс Таллап — учительницей из ада. Тайком прятала деньги в его рюкзак, когда он не смотрел, чтобы он мог купить продукты.
Я его не боюсь.
Ты в этом уверена?
— Гил... Я просто хочу понять.
— Тут нечего понимать. — Он повел меня к выходу, умело, безжалостно. На каждый мой шаг он делал свой, выслеживая меня. Его руки по-прежнему были прижаты к бокам, челюсти плотно сжаты, а тело напряжено.
Гил был бы безумно красив, если бы не резкая грань, которая предупреждала, что это не игра для него. Я представляла собой угрозу, и он без колебаний справится с этой угрозой любыми необходимыми средствами.
— Я пыталась двигаться дальше. — Подняла подбородок выше, радуясь, что мой голос не дрожит. — Мне это почти удалось. Но снова увидеть тебя? Это просто напомнило мне, что так много не имело смысла. Ты ведь сам за мной гнался, помнишь? Ты был тем, кто...
— Я помню. — Гил продолжал преследовать меня, гладкий и невозмутимый — совсем не такой, как тот дикий мальчишка в школе. Я не думала, что эта версия умеет улыбаться или смеяться. Он научился хмуриться и воздвигать стены до такой степени, что это был физический выговор.
— Если ты помнишь, тогда поговори со мной. Пойдем, выпьем. Наверстаем. Расскажи мне, чем ты занимался последние несколько лет, и как ты начал «Совершенную ложь».
— Мне неинтересно разговаривать. — То, как его голос стал густым, как река, взбивающая гравий, заставило меня заколебаться.
Мое сердце бешено забилось. Я склонила голову набок.
— А что тебя интересует? — Это был хриплый вопрос. Азартный вопрос. Формально я знала, что его интересует.
Вышвырнуть меня со своего склада.
Но было еще кое-что.
Что-то под поверхностью.
Что-то, в чем у него не было сил признаться.
— Ты ничего не можешь мне дать. Уже нет. — Гил остановился на расстоянии вытянутой руки. Я отступила назад, только чтобы упереться в большую металлическую дверь на роликах. Лязг вибрировал в моих костях, заставляя меня вздрагивать.