Арахна(Большая книга рассказов о пауках)

Удивительно создание рук человеческих — сейсмограф, аппарат, показывающий землетрясения, где бы на земном шаре они не случились.
Но насколько хитрее устроен аппарат этой мошки!
«Бросая камешки в реку, наблюдай за кругами, ими образуемыми, иначе не будет ли твое бросание пустою забавою», — советует Козьма Прутков.
Памятуя этот глубокомысленный афоризм, я ничуть не ленился наблюдать за жизнью микрокосмоса, образовавшегося у меня в банке.
Да, это совсем самодовлеющий мирок, повторяю, нечто вроде биологического perpetuum mobile.
Из ягод выходят мошки. Мошками питаются пауки. Ягодами — мошки. По мере уничтожения пауками одних на смену приходят новые поколения мошек.
В этом мирке роль провидения играю я, направляя течение жизни в ту или другую сторону.
Я уверен, что пауки меня считают всеблагим, всемогущим, вездесущим, мухи — тоже.
Те и другие молятся на меня.
И не подозревают, что я просто-напросто крамольник.
Совершенно в таком же положении очень часто оказывались и люди.
Целые народы целые века, как греки и римляне, и даже целые тысячелетия, как китайцы, строили храмы, приносили гекатомбы, жертвовали жизнью, горели на кострах, сгнивали на крестах ради своего бога.
А в один прекрасный день являлся новый бог и, как дважды два четыре, доказывал, что предыдущий бог был крамольником.
Народы, целые народы и сейчас поклоняются богу и не подозревая, что он окажется или даже оказался уже крамольником.
Помню, в детстве однажды я ниспровергнул устои старинных дедовских часов.
Часы упали и помялись.
А я, как крамольник, был поставлен отцом в угол.
Для золотого детства угол такое же жестокое наказание, как для юных и зрелых лет камера одиночного заключения, хотя в камере и целых четыре угла.
В углу стоять мне было бы совсем невыносимо, если бы не выручил паук.
С редкостным терпением, вниманием и прилежанием начал я изучать его хитросплетения и не удовольствовавшись, так сказать, статикой дела, чтобы изучить динамику, поймал муху и бросил в сети.
Тощий паук почти на лету поймал мой презент, взглянул на меня благодарными глазами и стал уписывать муху за обе щеки.
Меня часто ставили в угол, так как крамола у меня в крови, и я не только искрамольничался сам, но сумел крамолизировать и сестренку с братом.
Нечего и говорить, что я всегда выбирал себе угол, где поселился тот знакомый паук.
Мало-помалу паук так привык получать от меня пищу, что по собственной инициативе не предпринимал никаких авантюр.
Мало-помалу он обленился, разжирел, у него при малейшем движении появилась буржуазная одышка.
Но тем не менее на меня он всегда глядел подобострастными признательными глазами.
Тогда же у меня явилась мысль:
— За кого меня принимает паук?
И я решил:
— За бога…
И когда в один прекрасный день горничная Пелагея в присутствии паука выдрала меня за ухо, я сгорел со стыда.
— Теперь паук понял, что я не бог, а крамольник.
И в следующий раз я не встал в этот угол.
Как бы то ни было, как в детстве, так и теперь крамола снова связала меня с пауками.
И снова я задаю себе вопрос:
— За кого меня принимают пауки?
И отвечаю:
— За бога.
А так как в камере моей нет и не может быть горничной Пелагеи, то я и не боюсь, что моя репутация бога будет подмочена.
Я стараюсь себя вести, действительно, по-божески по отношению к этому мирку в баночке из-под варенья.
Прежде всего каждый порядочный бог должен выбрать себе покровительствуемую национальность.
Вспомните-ка, у каждого бога был свой избранный народ, к которому он благоволил, снисходя лишь к прочим.
Приходилось выбирать между мухами, мошками и пауками.
Справедливость, конечно, подсказывала, что я, как бог, должен бы помогать слабейшим, т. е. мошкам.
Но что же поделать, если я близорук и не могу разглядеть эти микроскопические существа.
Быть богом мух тоже не захотелось.
Гораздо лестнее быть богом более сильных существ: «бог пауков» — это звучит гораздо более гордо, чем «бог мух».
Громадное большинство богов на моем месте поступило бы, как я.
 
Вспомните-ка мифологии всех народов: боги всегда благоволили к тем субъектам, которые могли приносить более обильные и богатые жертвы, т. е. к сильнейшим.
Я лично ничуть не исходил из таких корыстных соображений, как те боги. Для меня совершенно безразлично — будут ли мне пауки приносить в жертву мух или мухи пауков.
Ни тех, ни других я не ем.
Как бы то ни было, но мой избранный народ — пауки.
В непрестанном попечении об их благе я изредка подбавляю в банку мух.
В простоте душевной мухи моего микрокосмоса думают, вероятно, что я это делаю в видах поддержания их рода и увеличения их численных сил в борьбе за существование с пауками.
И я уверен, что мухи тоже молятся мне и воссылают благодарения и славословия.
Ведь славословят же Браму жалкие презренные парии, хотя их бог пальцем о палец не ударит ради них и делает все для браминов!
Париям сладко сознавать, что у них бог один и тот же с браминами.
И мухам (а, может быть, и мошкам) отрадно верить, что я — их бог, — бог пауков, мух и мошек.
В давно прошедшие времена от бога требовалось очень мало: он мог решительно ничего не создавать и довольствоваться только тем, что переименовывать тварей, созданных другими богами на свой фасон, а затем наблюдать из прекрасного далека.
Но теперь от бога требуется определенный стаж.
Богу почти некогда отдыхать. Он должен вмешиваться в самые подробные интимности своих поклонников.
Вот почему, создав из ягоды мошку, я занялся дальнейшей судьбой пауков.
Прежде всего я дал им наименования.
Самого большого и сильного серого паука с брюшком в лесной орех величиной, с желтыми цепкими ногами и желтым пятном на спине я назвал Желтоногом.
Паука вороной масти, чуточку (на четверть карата, — сказал бы ювелир) поменьше, хотя и не уступающего Желтоногу в кровожадности и цепкости лап, назвал Буроногом.
Однокалиберного с Буроногом паука с белыми ногами и с белой каемкой на задке брюшка назвал Белобрюхом.
Сухого тарантулообразного паука с тощим брюшком, но длинными, как у мизгиря, ногами — Сухоногом.
Пауки второго ранга с брюшками в кедровый орех, по раскраске похожие то на Желтонога, то на Буронога, то на Сухонога, получили имена: Желтоножка, Сухоножка, Белоножка, Желтобрюшка, Чернобрюшка, Буроножка и так далее.
Чета пауков третьего ранга с брюшками в горошину — Скула и Ерошка.
Остальные пауки и паучки остались безымянными.
Только первые два-три дня я путался в именах, принимал Чернонога за Буронога, Белоножку за Белобрюшку и т. д., но скоро так пригляделся к моим генералам, так подметил и изучил индивидуальные особенности каждого, что никакой ошибки и быть не может.
И с тех пор мой мир получил для меня особый интерес: как всякий порядочный бог, я стал вмешиваться в личную жизнь своих любимцев.
Нечего и говорить, что моими главными любимцами были Желтоног, Буроног, Белобрюх, Сухоног и другие именитые пауки, что на неименитых пауков я глядел равнодушно, а на мух и мошек даже пренебрежительно.
Это вовсе не значило, что я отказываюсь быть богом последних. Отчего не быть заодно и богом мух и мошек, — это ни к чему не обязывает.
Тем более, что ни мухи, ни мошки никаких претензий ко мне не предъявляют.
Они верят в мою благость и божественность даже в те моменты, когда я десятками направляю их в сеть пауков.
— Значит, мы чем-нибудь прогневили бога! — жужжат мухи.
— Еще бы. Попадая в паутину, многие из нас жужжат, как угорелые. Вероятно, это и раздражает нашего создателя! — отвечают мошки.
 
— Да! Надо покориться воле его и безропотно лезть в паутину! — глубокомысленно изрекла большая муха, раза в четыре больше обыкновенной комнатной.
Между тем, откровенно говоря, я на эту-то муху и возлагал особые надежды.