Кафетерий для спецназа (СИ)
— Я что, пальцем на столе рисовать буду?
— Не подумали, — признал Шольт. — Сейчас купим. Куда принести?
— Сюда и несите. Наберете номер, я спущусь.
— Что с меня? — деловито спросил Шольт, обмениваясь с огнеборцем номером телефона.
— Не торопись. Сделаю — сочтемся.
Огнеборец ушел. Волчье семейство доело то ли поздний обед, то ли ранний ужин, поделило деньги — Йонаш оставил Шольту сотенную купюру: «А вдруг ты кофе захочешь? Выпьешь» — и разбежалось в разные стороны. Ханна отметила, что пацан соображает получше отца. Вытребовал же себе телефон спасателя со словами: «Пап, ну и как я ему позвоню, когда бумагу принесу? Звонить тебе, чтобы ты перезвонил? А если вас по тревоге поднимут?»
Она повернулась на оклик Снежки, изгоняя из головы Шольта, Йонаша, натюрморты и чужие заботы. Сказала же уже себе — своих хватает.
Глава 8. Рисунки и квартирный вопрос
Рисовальные принадлежности легли на столик через час. Серьезный Йонаш заказал себе чай и слойку с малиной, вызвонил спасателя-огнеборца и столкнулся с обстоятельствами непреодолимой силы. Разговор по громкой связи прослушали все посетители и сотрудники кафетерия — в том числе и Ханна, дававшая себе слово отгородиться от чужих проблем.
— Мы сейчас в район выезжаем, на лесной пожар. Вернусь — нарисую.
— А когда вернетесь? Примерно?
— Через трое суток, не раньше. Там проливать и проливать, две горы уже пылают. Весь резерв туда сгоняют, ветер переменился. Еще в обед думали — обойдется. А вот же…
Йонаш расстроился — рисунки надо было сдать через день-два. Вздохнул, сложил бумагу и краски обратно в пакет. От печи раздался голос Снежки, разогревавшей слойку с малиной:
— Эй, мелкий! Если тебе на уровне средней школы, я могу нарисовать.
— Можно даже немного хуже! — просиял Йонаш. — Только обязательно натюрморты и пейзажи, а то мы с папой нарисовали семейный ужин, и училка меня выгнала. Вот, теперь надо переэкзаменовку сдавать.
Ханна попыталась представить себе картину «Семейный ужин» авторства Шольта, за которую ребенка выгнали из класса. Воображение отказывалось работать, и через некоторое время Ханна решила, что, может быть, это и к лучшему.
Йонаш прилип к стойке, приподнимался на цыпочки и объяснял хмурому Ёжи что такое натюрморт. Волк внимательно слушал и кивал. После того как чай и слойка заняли свое место на подносе, Снежка и Йонаш начали совещаться. До Ханны долетали фразы: «Да, сегодня, после работы», «Я папе сейчас позвоню, но он может сразу не ответить», «Нет-нет, мне не нужна медовуха».
В разгар торга на веранду явился Анджей. Ёжи быстро подал ему кофе, выслушал заказ — для такого посетителя понятие «самообслуживание» в кафетерии выключалось — и, возвращаясь, сообщил Ханне: «С вами хотят поговорить».
— Скомпоновали записи, как они ленты на веранду прибивают, — сказал Анджей, пригубив кофе. — Результат так себе, слишком далеко, размыто, силуэты нечеткие. Однако зацепка имеется. Продавец из магазина ритуальных принадлежностей попробует их опознать. Завтра ребята произведут арест, отправим в КПЗ, а дальше — дело следователя.
Ханна кивнула, не зная, надо ли благодарить — в общем-то, полицейские делали свое дело. А, с другой стороны, говорят же Снежке «Спасибо» за разогретый пирог. Может быть?..
— Повесь камеры вот там, на углу, под отливом… — Указание Анджея вышибло из головы размышления о благодарственных речах. — Вы же с этой стороны окошко для пирожков делать будете?
Осведомленность о каждом чихе поражала.
— Да. Но я пока не…
— Тогда еще две — наружную на веранду, чтобы записывала утренних посетителей, и под отлив с другой стороны, — распорядился Анджей. — Дальше… ты квартиру Снежке сдала?
— Не сдала, — осторожно поправила Ханна. — Пустила её пожить, временно. Извините за прямоту, но она со своей зарплатой такую квартиру не потянет. А платить ей больше я не могу.
— Интересно было бы посмотреть на нее на лапах, — неожиданно сказал Анджей. — Шубка, наверное, роскошная.
— Скорее всего, — согласилась Ханна. — Она говорила, что ее отец — лис из клана Арктического Мрамора.
— Вокруг этой прекрасной скульптуры бегает ежик, готовый согреть мрамор пылкими взглядами и шумными вздохами, — Анджей явно был в хорошем настроении. — Сдай им квартиру напополам. Ёжи вчера вечером приехал домой и, когда парковался, задел машину квартирного хозяина. Я уверен, что его выставят вон.
— Всё-то вы про всех знаете… — удивилась Ханна.
— А как ты думала? Что я позволю непроверенным людям или оборотням въехать в дом, из окон которого можно выстрелить в мой кабинет? Или я допущу, чтобы в кафетерий устроился тот, кто перетравит наших сотрудников? Нет, милая, сюда без моей визы муха не пролетит. Сбавь цену и сдай квартиру снежным ежикам. Они чисты по всем статьям. И тебе, и мне будет проще.
— Люди. Борис и Анна. С котом.
— Близкие родственники одного из моих заместителей.
— Поняла, — вздохнула Ханна. — Поэтому с биржи на работу никого и не присылают, да?
— Двое проходят проверку. Если пройдут…
Анджей был в своем праве. Ханна не собиралась с ним спорить.
Почти сотню лет люди и оборотни писали историю кровью. Рыжие лисьи кланы объединились в борьбе против города-порта Антанамо, раз в неделю шпиговали взрывчаткой железную дорогу, устраивали теракты на улицах городов, не беспокоясь о том, что убивают как людей, так и оборотней.
Огневки, Алые и Светлые Кресты подписали мирный договор, когда Ханне было пятнадцать лет. Это произошло в день Сретения Камула. Ханна помнила жаркую августовскую неделю — почти закончившееся лето вернулось духотой в шаге от сентября. Город украсили флаги кланов, медовые и пшеничные ленты — предвкушение трапезы, которую Камул разделил с Хлебодарной. Люди и оборотни несли к алтарям медовые кексы, молили богов о мире. Их просьбы были услышаны — Договор Сретения не признали только осколки рыжих кланов, отвергшие волю старейшин. Взрывы на улицах, возле полицейских участков и в храмах Камула и Хлебодарной ушли в прошлое. Военные по-прежнему держали ухо востро, но редкие вылазки одиночек нельзя было сравнить с ежедневной уличной войной. Договор позволил вздохнуть свободнее.
Ханна понимала, что почти у всех рыжих, красных, и, отчасти, бурых лис в биографии найдется темное пятно. Не помеха, чтобы работать на заводе, но преграда, не позволяющая устроиться в кафетерий рядом с полицейским управлением. Молодежь — детей Сретения — обременяла старшая родня, выполнявшая волю клановых советов до договора, и притихшая после него. Притихшая, но не забывшая тропки к лесным схронам. Недаром и армия, и полиция настойчиво зазывали в свои ряды волков и людей, а не лис — старались свести к нулю шанс получить пулю в спину от товарища.
Она вынырнула из воспоминаний, когда из кафетерия вышел Йонаш, державший в одной руке недоеденную слойку с малиной, в другой — пакет с бумагой и красками. Мальчишка просиял, поприветствовал волка:
— Здравствуйте, дядя Анджей!
— И тебе не хворать! — Анджей сверкнул улыбкой, растерял серьезность. Спросил: — Договорился? Нарисуют?
— Тетя Снежка нарисует, — Йонаш махнул слойкой в сторону двери, щедро осыпая веранду крошками. — Со спасателем сорвалось, он в район уехал.
— Тете Снежке выпишем похвальную грамоту, — усмехнулся Анджей. — За вклад в воспитание подрастающего поколения. Конечно, если хорошо нарисует, не за красивые глаза.
Йонаш кивнул, попрощался и пошлепал на улицу, сверкая грязными пятками. Маскировочная кепка сползла на затылок, готовясь соскользнуть с макушки. На светлой футболке, в районе лопатки, расплывалось здоровенное серое пятно. Обычный пацан — таких лисят и волчат, перепачкавшихся за день, загребающих пыль пластмассовыми шлепками, на улицах пруд пруди. Но они не здороваются со всеми спасателями и полицейскими, и не зовут начальников «дядями». Шольт не похож на «шишку», вхожую во все кабинеты. Их, таких, целый кафетерий — рычащих и смолкающих после начальственного окрика. Почему мальчишка позволяет себе такие вольности? И не с кем-то одним, это было бы объяснимо родством, но не может же Шольт быть в родстве практически со всеми!