Жмурки (СИ)
Этого просто не может быть!
— Я же не стала зомби, — наконец сказала она.
— Вероятно, у тебя врождённый иммунитет, — Сашхен пожал плечами и тут же поморщился. — Уникальный, судя по всему, случай, — он помолчал, а потом добавил: — Иммунитет, это…
— Я знаю, что это такое, — буркнула Маша. — Сопротивляемость организма. Я в википедии читала. И про уникальный тоже знаю. Это значит — единственный. Такого больше нет.
Сашхен улыбнулся.
Корочка на его лице пошла трещинами, и Маша закрыла глаза, чтобы этого не видеть.
Она никогда бы себе в этом не призналась, но в глубине души считала Сашхена очень красивым. Почти как Геральт, только не такой надменный. И фигура не похожа на сетку, набитую баскетбольными мячами…
Сейчас он был просто страшным. И больным. И несчастным. Из-за этого Маша ещё больше злилась на Очкастого, ведь нельзя же людей доводить до такого состояния, в конце-то концов!
— Я же говорю: ты умная девочка. И я тебе обещаю: когда ты выберешься отсюда и приведёшь помощь, всё изменится. Мы спасём всех детей. Всех, до единого.
— Врёшь ты всё, — угрюмо сказала Маша. — Ты думаешь, что скоро умрёшь. И не хочешь, чтобы я была рядом.
— Не хочу, — Сашхен хотел кивнуть, но сеть звякнула и он застыл неподвижно, глядя на Машу искоса, уголком глаза. — Потому что только ты можешь нас с Мишкой спасти.
До Маши не сразу дошли его слова.
— Что? — вскочив, она встала напротив Сашхена, напряженно глядя тому в лицо. — Что ты этим хочешь сказать?
— Ты должна выбраться, — повторил он терпеливо. — Отыскать дорогу домой и привести подмогу. Пойдёшь к нам в особняк, увидишь там такую девушку… Рыженькую, с веснушками…
— Знаю, — кивнула Маша. — Антигону.
— Антигону, — с какой-то странной интонацией повторил Сашхен. — Главное, передашь ей мои слова. Только я боюсь, — он сделал крохотную паузу. — Ты не сможешь запомнить. Текст будет довольно трудный.
Маша прищурилась.
— На слабо берёшь, да?
Сашхен поморщился.
— Никогда не умел общаться с детьми, — пробормотал он себе под нос, но Маша услышала.
— Может, попробуешь тогда говорить со мной, как со взрослой? — спросила она, присаживаясь на корточки — чтобы Сашхену не надо было задирать голову, а значит, испытывать дополнительное давление сети.
— Отличная мысль, — улыбнулся тот. — Прости, что сам не догадался, — он замолчал, собираясь с мыслями. — Дело в том, что информация, которую ты должна передать, важнее моей жизни. И твоей, если уж совсем честно. Но ты должна выжить, — тут же строго добавил он. — Иначе, как ты её передашь, а?
— Ладно, — Маша нехотя кивнула. — Давай свою информацию.
— Обещаешь передать всё так, как я скажу?
— Фотографик мемори, — Маша постучала себя по лбу.
Сашхен икнул.
— Ну и дети нынче пошли, — пробормотал он себе под нос. — Тогда запоминай…
Глава 21
— Прости, что спрашиваю, — мыш Терентий сделал нетерпеливый кружок над головой пса. — Но ты не можешь бежать быстрее?
Рамзес тяжело вздохнул, переводя дух.
— Прости, что отвечаю: нет. Не могу.
Нюхая асфальт, пёс поджимал то одну переднюю лапу, то вторую — давал отдых скрипящим суставам.
Больше всего он хотел вернуться в свой домик, рухнуть на подстилку и забыть обо всём на свете.
Но нельзя: долг зовёт.
Да, он изрядно отяжелел за годы бездействия, его мучает одышка и лапы уже не те, что прежде…
Но дух, неукротимый дух пограничника и спасателя горит всё так же ярко, как в молодости, когда он только пришел служить на погранзаставу.
— Мы идём почти всю ночь, — пожаловался мыш. — Рассвет скоро, а я даже не знаю, верное ли у нас направление. Вдруг мы давно заблудились?
Пёс одышливо фыркнул.
— Я не ошибаюсь, — рыкнул он, не отрывая носа от асфальта. — Никогда.
— Но сколько нам ещё идти?
— Сколько надо, столько и пойдём.
Нет, Рамзес не будет злиться. Нельзя злиться на комок меха с крыльями, это недостойно высокого звания пограничника.
Да. На пенсии.
Но как говорил прапорщик Наливайко: можно вывести себя с границы. Но границу из себя вывести невозможно.
Мыш поднялся повыше, над домами, над деревьями — он уже чувствовал рассвет. И понимал: при свете дня двигаться станет проблематично…
Увидев вдалеке яркие огоньки, он прянул вниз, зависнув над головой пса.
— Опять мигалки, — сказал он, устраиваясь на ошейнике.
Пробурчав нечто недовольно-невразумительное, Рамзес поспешил к обочине, и когда полицейская машина приблизилась, независимо задрал лапу на дерево.
Ясно-понятно: пса вывели на утреннюю прогулку, а значит, хозяин с поводком где-то рядом, ведь не может такая псина разгуливать самостоятельно?..
Люди любят давать простые объяснения сложным вещам. И никогда не видят того, что не укладывается в их картину мира.
— Можно, — скомандовал мыш Терентий, зависнув над дорогой и наблюдая, как удаляются огни.
— Щас, щас… — пёс смущенно дёрнул задней лапой, встряхнулся и вновь поспешил на дорогу.
Машин всё ещё было немного. И те, что были — не рисковали остановиться и полюбопытствовать, что делает собака посреди проспекта.
Внушительный вид.
Рамзес знал, что выглядит очень презентабельно: это значительно облегчало задачу. Всегда.
Когда за дальними крышами разгорелась белёсая, как рыбье брюхо, полоска зари, друзья вышли к парку.
След покрышек вёл в его глубину, к высокому забору, и упирался в железные ворота.
— Кажись, пришли.
Рамзес тщательно обнюхал землю под воротами — след уводил туда, где пахло сохлой полынью, бензином, машинным маслом, и… да. Детьми.
Запах был слабым — детей явно держали в доме, запах которого тоже присутствовал: сырая штукатурка, металлические прутья решеток и канализация.
Пёс втянул носом морозный утренний воздух, но тут же фыркнул и потряс головой. Ошейник тихонько звякнул, мыш торопливо взлетел.
— Слишком много запахов, — пожаловался Рамзес. — И не все они хорошие. Как бы нашей девочке не причинили вреда…
— Слетаю на разведку, — объявил мыш Терентий, поднимаясь выше забора и колючей проволоки.
— Я буду здесь, — сев на плотный ковёр из палых листьев, Рамзес почесался.
От ошейника он тоже отвык. Шкура под ним чесалась, а шерсть свалялась в неопрятные колтуны.
На службе приходилось носить не только ошейник, а ещё и специальный жилет для переноски тяжестей — пёс гордился, что мог нести более двадцати килограмм…
Шумно вздохнув, он привалился спиной к стволу дуба и бросил голову на лапы. Смежил тяжелые, с красной каёмкой веки и моментально задремал.
Солдат спит — служба идёт, — говорил прапорщик Наливайко, его бессменный напарник на протяжении десяти лет службы.
Сейчас прапорщика уже нет в живых. Пал смертью храбрых, выполняя опасную миссию.