Убийца Богов (СИ)
Просто расслабленно лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь спокойствием и теплом ее тела. Правда меньше чем через час она заваливалась на бок, теряя сознание.
Приходила в себя она также, как и в самый первый раз, со стоном, выгибаясь всем своим телом, скребя пальцами по земле. Но довольная полуулыбка, играющая потом на ее губах, немного сбивала с толку — она, что, мазохистка что ли?
Рита… С ней было сложно. Она молчала.
Нет, она, конечно же разговаривала и с другими, и со мной, но той информации, что получила тем вечером, не обсуждала и даже не касалась. Однако по глазам, по взглядам, бросаемым ей на меня, было видно, что она думает об этом. Обдумывает. В голове ее формируются какие-то мысли на этот счет. Что-то варится в этом котелке, и когда наконец перекипит и полезет прорываться наружу, что именно это будет, я даже предположить не берусь.
А время шло.
Закончилась весна, к середине подходило лето. Дни были длинные, а ночи совсем короткие. Мне было хорошо здесь. Спокойно. Несложная и физически не тяжелая работа (для меня не тяжелая) на свежем воздухе, добрые, хорошие, приветливые люди вокруг, красивейшие места, возможность заниматься любимыми делами (такими как резьба по дереву, плотницкое дело, проектирование и воплощение в жизнь интересных мыслей). Кстати, грибная ферма уже работала и давала первые «урожаи».
Местные посмотрели, по-удивлялись, но… В лесу же деревня-то расположена — тут шампиньон и за гриб-то не считают. Так что больших восторгов не было. Скорее уж как на забавную диковинку посмотрели и только. А теплица еще и на половину остеклена не была, хотя рассаду я в ней еще весной высадил. С семенами Ладора помогла.
Не так рано посадил, как привычно в теплицах сажают, а скорее как на огородах на грунт, но с прицелом на то, что до холодов я постройку закончу, тогда посаженные культуры будут радовать еще достаточно долгое время, чтобы доказать людям полезность моего проекта.
Но тело начинало ныть без тренировок.
Так что в этот вечер я не пошел на свой надел. Путь мой лежал на одну удобную полянку, примеченную мной ранее довольно глубоко в лесу.
Почему? Почему силу я свою местным показал, а искусство нет? Трудно сказать. Стесняюсь, наверное. Ведь просто сильный улыбчивый добродушный парень — это одно, а Воин — совсем другое. Это как собака и волк. Точнее какой-нибудь сенбернар, которому без опаски доверяют детей, хоть он и весит порой под центнер, и волк, что иной раз мельче дворняги бывает, но он все равно волк. Волк — опасен.
Не хотелось мне переходить из первой категории во вторую в глазах местных. Страшно было.
На той полянке я начал с простой растяжки. Перешел от нее к акробатике, упражнениям на координацию, концентрацию. Потом занялся отработкой ката… Странное дело: казалось бы — простые движения, не слишком длинные их последовательности, из года в год. Должны бы уже стать бесполезными, приесться, но… Но каждый раз находится в них что-то новое, то, чего раньше никогда не замечал, не видел, не чувствовал. Казалось бы за столько лет исполнение этих движений должно было стать идеальным, перейти в пустую механичность повторения, но нет! Порой мне начинает казаться, что я делаю их чуть ли не хуже, чем в первый год обучения. Нахожу ошибки, которые исправляю, возникают вопросы, на которые приходится искать ответ… Как в науке: чем глубже вникаешь, тем отчетливее понимаешь глубину своего незнания. Видимо процесс совершенствования и правда бесконечен, как и путь познания.
Я выполнял элементы своей тренировки, а в душе сосало невнятное чувство пустоты, незавершенности, неправильности… Не боя мне хотелось. Мне хотелось танцевать. И от этого было больно. От этого остро ощущалось чувство утраты.
Закончив крайнее ката, я опустошенно опустился на землю и приступил к медитации, которая была столь же многогранна и бесконечна, как и ката. И столь же необходима.
Но и тут эта боль не утихала. В груди ныло. Даже не в груди, а где-то в душе.
В конце концов я не выдержал. Поднялся с земли и начал танец. Партнерши не было, но как можно вести бой с тенью, так оказывается и танец с воображением.
Я закрыл глаза, поднял руки, делая «раму» и под воображаемую музыку повел в танце воображаемую партнершу. Воображение рисовало Баньши. Точнее Нриету. От этого было больно, но что делать, если ни с кем другим я в своей жизни не танцевал?
Ночь, луна, звезды, лес. Бесшумно танцующий в свете луны силуэт босого парня в домотканых полотняных штанах и рубахе-косоворотке, подпоясанной куском веревки. Именно такая картина предстала глазам Ладоры, что все же решила меня найти.
Я заметил ее присутствие и внимание сразу, как она появилась на краю поляны, но прерывать своего движения не стал. Слишком этот танец был сладок и мучителен одновременно. Слишком.
Так же и Ладора не прерывала меня. Она тихо стояла на краю и наблюдала.
Трудно сказать, сколько это все длилось, но в какой-то момент она ушла, а я все еще вел в танце под музыку, звучащую только для меня, призрак Баньши, существующий только для меня.
Танцевал я до самого утра, испытывая сложную гамму неоднозначных, сложных, дерущих душу эмоций и чувств. И к завершению этого танца понял — в одиночку не танцуют, тяжело вздохнул и пошел к деревне. Светало.
* * *Весь следующий день я был тих и задумчив. Настолько, что даже Ладора, пришедшая в обед не решилась тревожить вопросами или разговорами. Молча развернула платок со снедью и молча сидела рядом, пока я ел. Затем она также молча завязала посуду обратно и, кивком попрощавшись, ушла, как и обычно это делала, вызывая слюноотделение мужчин и зависть женщин.
Вечером же не пошел к своему участку, а сел на завалинку Апанасовой избы и молча смотрел, как солнце опускается к горизонту.
Я не отводил от него взгляда, не боясь ослепнуть от его света. Смотрел прямо в центр огненного шара и, кажется, даже видел на нем некие завихрения и протуберанцы… Забавно. И почему я раньше так не делал? Солнце… Почему-то вспомнился Солос. На душе кошки заскребли сильнее.
Я продолжал всматриваться в пылающий диск, стараясь выбросить из головы лишние мысли. Получалось мучительно тяжело. Настолько, что ноги словно бы сами собой подогнулись в позу лотоса, а пальцы на руках сложились в мудры. Спина выпрямилась, а голосовые связки завибрировали в мантре «Ом».
Понемногу душа, взбаламученная ночным танцем, возвращала себе равновесие. Пусть не абсолютное, но выть, рвать в куски или провалиться сквозь землю уже не тянуло. Так уж сильно.
Жаль, я не видел выражения лица Ритки, которая в этот момент вышла из-за угла и заметила меня в таком вышеописанном положении. Возможно, что это могло бы меня повеселить. Но от медитации нельзя отвлекаться, иначе она теряет всякий смысл и всякий результат.
Но к этому моменту солнце окончательно скрылось за горизонтом, я замолчал и глубоко вдохнул-выдохнул.
— Миш, ты… — обрушился на меня матерный водопад недовольства деревенской учительницы, свести который можно было к всего одной фразе: «чего орешь и людей пугаешь?»
Я от такого напора даже слегка растерялся.
— В каком смысле «орешь»?
— В прямом, — хмуро ответила она. — Как это еще назвать не знаю, но от тебя во всей деревне стекла вибрируют и скотина в панике хлева разносит. Кошки из домов повыскакивали. Старики паникуют — твердят, что землятресение начинается…
— Правда что ль? — искренне удивился я. Ответом стала новая матерная фраза, примерно означающая «я тебе врать буду?»
— Ну, э… Извини, — смущенно почесав затылок, ответил. — Я не специально.
— Не специально он! — проворчала уже постепенно остывающая девушка. — Что это вообще такое было-то?
— Мантра «Ом». Одна из основных мантр, используемых при медитации, — опустил руку от головы я.
— Медитация? Ты что, йог что ли, мантры кричать? — фыркнула она.
— Йог не йог, а нервы успокаивает хорошо.
— Что, правда йогой занимаешься? — уже не с недоверием, а с заинтересованностью спросила она.