Когда-то там были волки

Нет, не умерла. Дункан видел ее. Видел.
— Ко мне приходил Рэд Макрей, — говорит Бонни. — Да?
— Заявил, что вы навещали его и сказали нечто такое, что его беспокоит.
Я стараюсь припомнить тот разговор.
— Якобы вы думали, что Дункан причастен к смерти Стюарта.
— Что?
— Перед исчезновением Стюарта вы ночевали у Дункана.
— Да…
— Вы говорили мне, что были там всю ночь. Но я тут вспомнила, что не спрашивала вас, был ли Дункан дома всю ночь.
Сердце уходит в пятки.
— Был ли Дункан с вами все время с той минуты, когда вы вышли из паба, до следующего утра?
Я ничего не говорю, потому что не знаю, что сказать.
И тут моя растерянность вдруг улетучивается. Он же сказал мне, что не убивал Стюарта. И, как бы глупо это ни было, даже после всего, что мы с Эгги пережили, после всех уроков, которые учат никому не доверять, я наконец решаю, что верю ему.
— Да, — отвечаю я.
— Так. — Бонни вздыхает, и я замечаю, что этот разговор дается ей с трудом. — Тогда что заставило вас предполагать причастность Дугласа к убийству?
Я выдыхаю. Все это время я хотела выяснить правду о случившемся со Стюартом, чтобы разоблачить убийцу и снять вину с валков. Именно поэтому я похоронила его. И теперь, когда напротив сидит полицейский, готовый меня выслушать, я думаю только о том, как убедительно солгать. Я не могу позволить, чтобы гнев населения обрушился на волков, но также не могу и оклеветать невинного человека.
Я качаю головой.
— Я была зла на него. Я вообще в последнее время не в себе. Он не сказал мне, что спал с Лэйни, и я почувствовала себя так, словно меня использовали. Ну и наболтала Рэду лишнего. Но, как бы я ни хотела насолить Дункану, он был со мной в постели всю ночь. Это все, что я знаю. Извините, что вам пришлось напрасно потратить время.
Она долго ничего не говорит. Рассматривает меня так пристально, что я невольно путаюсь. Должно быть, многие преступники признаются в содеянном, только чтобы избавиться от этого взгляда. Я держусь мужественно.
Наконец Бонни встает.
— Ладно, спасибо, Инти. Я просто хотела уточнить у вас.
— Я понимаю, спасибо.
Когда Бонни уходит, я не знаю, что делать. Она не поверила мне, я в этом нисколько не сомневаюсь. Ее нюх ищейки учуял вранье, и она будет копать дальше, даже если я ничего ей не расскажу.
Я надеваю пальто, шапку и шарф.
— Эгги, я скоро приду! — кричу я, выходя издома.
Может быть, поэтому Дункан и звонил мне сегодня? Теперь я чувствую вину за то, что не ответила ему, когда телефон был в зоне приема. Надо хотя бы предупредить, что я его подставила. Что Бонни может прийти за ним.
Вместо того чтобы идти пешком на гудящих ногах, я еду по короткой дороге до коттеджа Дункана на машине. Свет в окнах горит, пикап стоит около дома. Но когда я стучу, никто не отвечает. Я стучу настойчивее и вдруг обнаруживаю, что дверь не заперта. Я вхожу и окликаю его, ожидая, что Фингал бросится мне навстречу.
Но дома никого нет, даже собаки.
Как странно.
В камине трещат поленья, словно его недавно разожгли. Дункан не стал бы делать этого перед выходом, не оставил бы открытый огонь без присмотра — так можно спалить дом. Портмоне и ключи лежат на кофейном столике. Машина у крыльца. Я стою в его гостиной и пытаюсь вычислить, где же он, почему не встречает меня. Может, повел пса на прогулку? Оставив все вот так?
Я выхожу на улицу и, немного постояв в темноте, кричу:
— Дункан!
Тишина.
И вдруг я слышу скулеж.
Я холодею.
Вынимаю из кармана телефон, включаю фонарик и медленно иду, освещая себе дорогу. Снег передо мной белый, нетронутый, но потом я замечаю следы, а дальше — красные полосы.
Цвет вишни и оперенья на голове щегла. И артериальной крови.
Сначала я вижу Фингала. У него вспорото брюхо. Легкие быстро двигаются, потому что каким-то чудом пес еще жив. Глаза открыты и смотрят на меня, когда я прохожу мимо, — у меня разрывается сердце, но я не могу остановиться около него, поскольку немного поодаль лежит другое тело, человеческое.
Дункан.
 
У него перерезано горло. Кажется, вся его кровь вытекла на снег. Вся моя тоже.
Я хватаюсь за свое горло, чтобы сомкнуть края раны; мучительно смотреть на раненого, но надо. Я не отведу глаз, и мне придется почувствовать боль в полной мере, потому что только так я могу ему помочь.
Дрожа, я опускаюсь на колени. Протягиваю руки к его лицу. И смотрю. Он открывает глаза, и это настолько потрясает меня, что я начинаю рыдать.
Изо рта Дункана не выходит ни звука, но я всю жизнь понимала молчаливый язык. В его глазах я вижу страх, и мольбу, и любовь.
— Ничего-ничего, — говорю я. — С тобой все хорошо. — Ничего глупее нельзя сказать человеку, который истекает кровью, но это неважно, я без слов соединяю края раны, прижимаю к ней снег и запечатываю. Вольно, и я едва могу дышать, но я не позволю своему недугу властвовать надо мной, только не сейчас.
«Мой пес», — говорят его глаза.
— Все хорошо, — отвечаю я. — Фингал жив.
Дункан очень сильно стискивает мне руку и трясет ее.
— Да, понимаю, — успокаиваю его я, — я не оставлю его здесь.
Потому что, скорее всего, он пытался спасти Дункана.
Руки скользкие от его крови, она размазана по всему моему телу, и от ее запаха кружится голова. Я вспоминаю, что нужно позвонить в скорую, но приема нет, я снова не могу поймать сигнал, удаленность этого места, его обособленность от мира погубит нас всех.
— Я отвезу тебя в больницу, Дункан.
«Мой пес», — снова говорят его глаза.
— Я не брошу его. Ты можешь встать? — Что за идиотский вопрос? Разумеется, он не может встать, у него распорото горло. — Мне придется тащить тебя, хорошо?
Липкими руками я хватаю его за подмышки, тяну изо всех сил и пытаюсь волочь по снегу. Это неимоверно сложно, гораздо труднее, чем я предполагала. Задача оказалась бы почти непосильной, даже не будь я на девятом месяце беременности, а сейчас мои мышцы визжат от напряжения и отказываются совершать усилия. Наверно, ничего не получится, мужское тело слишком тяжелое. Но нет. Я должна спасти человека. Я обязана справиться.
Таща его мимо Фингала, я говорю:
— Не надо, Дункан, не смотри, — но он смотрит, конечно смотрит, и что-то в нем ломается, когда он видит лежащего на снегу задыхающегося пса. Я успокаиваю его: — Он еще жив, — однако это слабое утешение, потому что мы оба знаем: никто не может выжить с распоротым волчьими зубами чревом.
Дункан молча плачет от боли и горя, но я продолжаю тянуть, я не имею права сдаться. Он такой тяжелый, мои руки такие скользкие, что я то и дело бросаю его, но каждый раз снова хватаю за подмышки и тащу дальше, я буду тащить его вечно, если понадобится, потому что с каждым шатким шагом я всей душой постигаю, что была неправа, что он не убивал Стюарта и что вообще-то это вовсе не важно, потому что вдруг ясно осознаю, насколько глубоко и сильно люблю его.
Я смотрю ему в лицо и вижу, что глаза у него закрыты, он потерял сознание. Из груди у меня вырывается рыдание, но мне удается нащупать слабый, едва различимый пульс. Значит, он все еще дышит, его сердце все еще бьется. Мы добираемся до машины. Я открываю заднюю дверь. Залезаю в салон, неуклюже, как кит на берегу, разворачиваюсь и тянусь к нему. Боже, как схватывает поясницу, когда я тащу его наверх и кладу на сиденье. Я прикусываю язык и чувствую вкус железа. Перед глазами круги, его горло как мое горло, но сейчас я испытываю какое-то онемение во всем теле, усталость ощущений, которая выключает меня, и вот наконец он в машине, я справилась.
Я уже собираюсь запрыгнуть на переднее сиденье, когда вспоминаю: «Мой пес», — сказали его глаза.
Я возвращаюсь за Фингалом. Я не оставлю его. Особенно после того, как он сражался, защищая Дункана, и пожертвовал собой. Разве это не привычное поведение животного — надорвать вам сердце своей храбростью, своей любовью? Я поднимаю его и прижимаю к груди. Он легче, чем я думала. Тщедушное создание под густой шкурой. Глаза у него еще открыты, и я смотрю на него, торопясь назад к машине.