Когда-то там были волки

— Ты на этих выходных поедешь в Глазго? — спрашиваю я.
Там живет вся семья Эвана, и, я подозреваю, у него там любовь, поскольку он пытается вырваться при каждой возможности. Родные полностью поддерживают то, чем он занимается; однажды Эван поведал мне, что они при любом удобном случае с удовольствием собираются на митинги в защиту дикой природы и устраивают немыслимо шумные и суматошные выступления.
— Теперь нет, — отвечает он. — Слишком много хлопот с войной двух стай.
— Поезжай, — говорю я. — На выходных твоя помощь не потребуется, а тебе нужно отдохнуть.
— А сама ты примешь собственный совет, начальница?
Я игнорирую его замечание.
— Ты ходишь на опытную делянку? — спрашивает он меня.
Я киваю.
— Я тоже. Постоянно наведываюсь туда. Смотрю на землю, жду, когда появятся ростки, иногда даже кричу на них, как чокнутый.
Я смеюсь.
— Может, они не вылезают, чтобы досадить тебе?
— Может быть. В какой момент мы примем решение, что ничего не выходит?
— До этого еще далеко.
— Знаю. Но есть ли вообще смысл?
Я медленно качаю головой. Для меня — нет. Но для местных жителей — да. Я говорю:
Дай волкам время, Эван. Нужно немного терпения.
— Терпение никогда не было мне свойственно. О-о, смотри-ка, какая красота. Dactylorhiza incamata. Пальчатокоренник мясо-красный. Его еще называют болотной орхидеей.
На заболоченном лугу стоит прямой стебель, на котором растут около тридцати чудесных пятнисто-розовых цветков, по форме действительно напоминающих орхидеи. Они ярче, чем все цвета Вернера, но ближе всего, я думаю, к оттенку шиповника Rosa officinalis и минерала под названием шпинель. Живых существ такого цвета нет, кроме разве что некоторых птичек. Даже странно видеть растение столь насыщенного цвета в этих краях, где преобладают коричневый и серый.
— Великолепное дополнение к твоему букету, — говорю я.
Но Эван выпрямляется, не срывая цветок.
— Давай оставим эту одинокую красавицу. У нее здесь своя роль.
* * *
Я звоню маме и застаю ее рано утром, перед уходом на работу.
— Как там волки? — интересуется она.
На заднем фоне я слышу бульканье кофеварки.
— Убивают друг друга.
— В порядке вещей. А Эгги как?
— Ну… хорошо. — Впервые за долгое время демонстрирует явное улучшение. Утром даже выходила из дома. — Мама, можно тебя спросить кое о чем?
— Я знала, что ты звонишь с вопросом.
— Откуда?
Я почти слышу, как она пожимает плечами.
— Догадалась по твоему тону.
От этого я запинаюсь.
— Ты видишь людей насквозь, да?
— Это и есть твой вопрос?
— Нет. — Она издает смешок и выдыхает. — Что ты делаешь в первую очередь, когда происходит убийство?
Теперь теряется она.
— У тебя ничего не случилось, дорогая?
— Все нормально.
— И ты бы сказала мне, случись что-нибудь, правда?
— А я думала, ты хочешь, чтобы я развивала толстокожесть.
Какое-то время она молчит. Потом:
— Милая, однажды ты поймешь, что больше всего мы склонны заблуждаться, когда пытаемся воспитывать детей.
Это почти признание своих ошибок с ее стороны, думаю я. Так близко к извинениям она еще не подходила.
— Знаешь, ты была права, — резко говорю я. — Мне действительно нужно было приобрести толстокожесть.
И я в этом преуспела, не просто закалилась, но задубела настолько, что теперь представляю собой кусок сморщенной старой подошвы.
Она вздыхает, но не спорит.
— Нужно восстановить хронологию событий, построить временную шкалу, — говорит мама, и меня уносит назад в детство; она уже учила меня таким вещам, но я попыталась их забыть. — Перемещения жертвы, ее привычки, распорядок дня. Составить подробную картину ее жизни, чтобы понять, что выбивается из общего строя. Странности, которые бросаются в глаза, — это твоя первая зацепка. Присмотрись к людям, которых поначалу не подозревала. Поищи мотив. Поищи ложь.
— А как можно распознать ложь?
— Представь, что все известное тебе — ложь, и постарайся доказать правду.
— Это же гигантский труд.
Она смеется.
 
— Да уж. Я буду воображать, что ты бросила своих волков и занялась написанием детективных романов. Ладно?
— Ладно. Спасибо, мама.
Она ждет, но я не знаю, как выразить словами то, что я хочу сказать.
— Что еще, Инти?
— Почему ты вообще занимаешься этой работой? Я-то ведь знаю: она поглощает тебя целиком и ни на что больше не остается ни сил, ни времени. Странно представить, чтобы в таком унылом положении человек оказался по собственной воле, особенно учитывая твое невысокое мнение о человеческой природе. Поэтому мне интересно: с тобой что-то случилось?
Мама ничего не говорит. Я слышу, как она наливает кофе, добавляет молоко и ставит бутылку назад в холодильник. Дверь отодвигается и задвигается, и до меня доносится чирканье зажигалки. Я представляю себе, как мама сидит на балконе, и рисую в уме волнующийся океан, на который она смотрит, встающее из-за него солнце, обжигающее все вокруг рассветными лучами.
— Твой отец меня не бил, если ты об этом спрашиваешь.
— Нет, — быстро говорю я. Я об этом не спрашивала, по крайней мере напрямую, но с души свалился камень.
— Чтобы сочувствовать людям, необязательно быть жертвой, — продолжает она. — Нужно просто иметь обостренную способность к состраданию.
Я выдыхаю.
— Ясно. Спасибо. Извини за этот вопрос.
И я говорю искренне. Это ее дело. Мне просто хотелось знать, не похожа ли она на Дункана и не проистекает ли ее необходимость защищать других от невозможности защитить себя.
— Это был мой отчим, — внезапно тихо произносит она, выдыхая большое облако дыма.
Я никогда не встречалась с бабушками или дедушками, в том числе и с неродными.
— Ох, — произношу я тоже на долгом выдохе. — Извини. Сколько прошло времени, прежде чем эта рана затянулась, мама?
— О чем ты, дорогая? — говорит она. — Когда я сплю, мертвые женщины смотрят на меня со стен. 
Но я не смирюсь. У Эгги все будет иначе. Наверняка есть способ излечиться, и если у нее самой нет для этого воли, значит, я буду сильной и упорной ради нее. Если нужно, она может взять мою душу вместо своей.
  
19
 
Несмотря на легкую тошноту, которая не отпускает меня уже несколько недель, я должна попытаться выстроить хронологию передвижений Стюарта в последний вечер. В сиреневатых сумерках я стучу в дверь Рэда Макрея. Открывает его отец.
— Простите за беспокойство. А Рэд дома?
— Он в поле с овцами. Входите. Я вызову его по рации.
Я ступаю в дом и жду около двери, пока старик связывается с сыном по приемнику и объясняет, что «волчья женщина» пришла с ним поговорить.
— Здесь тоже нет телефонной связи? — спрашиваю я, когда он возвращается.
— Ни в каком виде. Входите-входите, невежливо караулить у двери. Я сделаю нам чаю. Или, может, вы хотите кофе?
— Чай вполне подойдет.
— Я не спрашиваю, зачем вы пришли.
— Хорошо.
Каменный дом, уютный и удобный для жизни, наверно, принадлежит семье долгое время.
— Меня зовут Инти, — говорю я. — Давайте я заварю чай.
— Дуглас, — отвечает старик, позволяя мне похозяйничать на кухне.
— Вы тут живете вдвоем?
— Да, с тех пор как умерла Молния.
— А кто это?
— Жена Рэда.
— Ой, извините. — Когда чайник закипает, он указывает мне на шкаф, где лежат чайные пакетики. — Надо же, какое оригинальное имя, Молния. Ну прямо как на Диком Западе.
— Да, и очень ей подходящее.
— В каком смысле?
— Бойкая была и за словом в карман не лезла. Ну до того остра была на язык, — объясняет старик, посмеиваясь, — любого нахала могла урезонить на раз-два.
Я улыбаюсь:
— Какая милая женщина. Вы давно здесь живете?
— Всю жизнь. А до этого здесь жил мой папа, с самого рождения.