Я Распутин (СИ)
Твою же мать! Взял склянку со столика у кровати и под изумленные взгляды царя, царицы и всей свиты, кинул на пол и растоптал сапогами.
– Не лекарство сие, а отрава! – мой голос заполнил всю комнату. Взгляд Аликс опять остекленел, народ впал в ступор. Все, кроме Хорна.
– Что вы себе позволяете?! – взвизгнул он.
– Да, Григорий, что происходит? – очнулся Николай.
– Сия отрава разжижает кровь у Алексия. А надо давать то, что сгущает!
– Откуда вам это известно? – врач не собирался уступать.
– Не твое дело – грубо ответил я – Но проверить за мной легко. Возьмите десятерых козлят или бычков, дайте етого аспирину пятерым из них. И отворите кровь.
– Всем? – Александра Федоровна приоткрыла алые губки, посмотрела на меня с испугом.
– Всем. Ежели те пятеро, что выпили аспирину, будут кровоточить дольше другой пятерки – значица, Гришка Распутин спас Алексия. Вот и весь сказ!
Я перекрестился, а за мной перекрестился царь и вся свита.
– Давай, маленький и ты с нами, – подвинув сиделку, я взял цесаревича за правую ручку, приложил ее ко лбу, к животу к правому и левому плечам. Ребенку это понравилось, он заулыбался.
– А что же сгущает кровь? – поинтересовался царь, подходя ближе.
– Так петрушка, – просто ответил я. – Молите ее сушеную мелко и давайте Алексию в каждой еде. Подали кашу – туда петрушку, суп – також травку внутрь.
Все продолжили пялится на меня с удивлением.
– Это какой-то антинаучный бред, – фыркнул Хорн, – шарлатанство.
Как раз бредом это и не было. В петрушке из всех продуктов больше всего витамина К, а он сгущает кровь. Мой отец страдал тромбами – мать запретила ему есть эту зелень, так я и запомнил.
– А також давайте жирное, – продолжил я, игнорируя врача, – сальце там, маслице…
– Я отказываюсь это слушать, ваше величество! – Хорн все никак не мог успокоится. – Если лечение цесаревича будет вестись по рецептам… этого… господина – я снимаю с себя всю ответственность!
– Постойте, постойте, Константин Харитонович, – Николай растеряно посмотрел на жену, та пожала плечами. – Ведь можно проверить как-то эту…теорию? На тех же бычках.
Свита закивала.
– Бычки не будут есть сало, – усмехнулся Хорн, – но в принципе эту теорию можно проверить в клинике доктора Калмейера. Я с ним знаком, могу попросить набрать пациентов для изучения вопроса.
– Уж будьте любезны, Константин Харитонович, – царь посмотрел на меня задумчиво. – А с тобой Григорий… Хочу приватно переговорить.
Мы вышли в соседний кабинет, который оказался классной комнатой. Стены были оклеены матовыми обоями оливкового цвета, стояли стеллажи с книгами и специальная грифельная доска. Пол закрывал бобриковый ковер цвета морской волны. Ясно, тут учатся цесаревны.
Я посмотрел на теорему Пифагора на доске, потер пальцем меловый след.
– Если насчет аспирины ты прав… – Николай сделал паузу, подошел к окну. Открыл форточку, достал сигарету из золотого портсигара. Начал ее мять в руках, не решаясь закурить, рядом как тень возник лакей с горящей спичкой. Тут же испарился будто его и не было – Николай слугу даже не заметил, «мебель» она и есть мебель.
– Надобно не только немецкие лекарства, а вообще все проверять поперву, – я встал рядом, посмотрел в окно. Среди деревьев парка чернела вода Детского пруда.
– Слыхал, что героин да морфий хужее водки будут. Людишки в иступление от них приходят. А купить можно в любой аптеке!
А еще кокаин прямо в водку добавляют, балтийский чай называется. Сколько народу от этой гадости поумирает… трудно сосчитать. Героин тут даже младенцам дают. Зубки режутся? На тебе тяжелый наркотик в капельках.
– Что же делать? – растерянно спросил Николай.
– Пущай сначала проверяют каждое лекарство, как привезут в Россию, – я закашлялся от сигаретного дыма, отошел подальше. – Все дурманы продавать токмо с разрешения врача. Принес бумажку с печатью от дохтура – на, покупай. Здоровым людям, да детям запретить давать под страхом казни. На сей счет дать указку полиции.
– Дельно! – кивнул царь. – Скажу Столыпину, чтобы сделали предписание аптекам, да лечебницам.
Николай задумался, разглядывая меня. Я же прошелся по классной комнате, полистал учебник на столе, поразглядывал шкафы. За стеклом было много было книг детской писательницы Чарской, лежали игрушечные куклы… На стенах висели религиозные рисунки и акварели, расписание уроков.
– Как мне тебя отблагодарить? – самодержец, наконец, очнулся – Проси, что хочешь.
«Как там у Пушкина?
Не хочу быть вольною царицей,Хочу быть владычицей морскою…»– Служить царю уже награда, – уклонился я от ответа.
– Вот! Вот он истинный русский дух, – глаза Николая увлажнились, он кинул сигарету в пепельницу, обнял меня.
– Отблагодарю достойно, даже не сомневайся, Григорий. Как с аспирином станет ясно, будет насчет тебя отдельный указ. А пока… пока разрешаю приезжать во дворец в любое время, без приглашений. Покои тебе выделят в левом крыле, можешь оставаться на ночь.
– Благодарствую, ваше величество! – я поклонился царю – Отслужу, не сумлевайтесь.
* * *Вернулись в спальню Алексея, а там уже четыре дочки Николая и Аликс – Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия. Последняя реактивным самолетом носилась по комнате, а няньки и усатый грузный матрос в форменке пытались ее поймать.
– Вот, дети от шума проснулись, – смущенно улыбнулась царица.
– Да, да, пойдемте обратно, – сообразил Николай.
Не обращая внимание на царя, я подошел к матросу, протянул руку:
– Григорий Ефимович. Распутин.
– Андрей Еремеевич, – удивился матрос, но руку пожал, – Деревянко.
Ага, это «дядька» царевича Алексея, взят Николаем из Гвардейского экипажа.
Наконец, младшую из дочерей поймали, мать погладила детей по головам, поцеловала в лобики и няньки увели их спать.
А я смотрел вслед и у меня сердце перехватывало. Подвал Ипатьевского дома, выстрелы, окровавленные штыки и кислота… Глядя на великих княжон я поклялся себе этого не допустить. В лепешку разобьюсь, а детей спасу.
– Что же вы не идете, Григорий Ефимович? – царица удивленно смотрела на меня в дверях. А я на нее.
Нет, спасти Александру Федоровну и Николая может оказаться не в моих силах. Слишком тяжела их вина в Ходынке, Кровавом воскресенье… Плясать на балу французского посланника с его женой, когда по Москве везут сотни трупов в телегах… Широким жестом «простить» тех, кто шел к нему с просьбой и в кого стреляли…
Я мрачно вздохнул. Не мне судить царя. А кому? Разумеется, русскому народу. И этот приговор еще не вынесен.
– Устал с дороги, – я поклонился всей свите сразу и никому конкретно.
– Да, да, – согласился Николай, – нам всем надо отдохнуть.
Царь нашел взглядом дворецкого, кивнул на меня. Слуги засуетились, повели в отведенные комнаты.
Покои оказались шикарными. Большая кровать под балдахином, фарфоровые вазы с букетами. Я подошел ближе, присмотрелся. Судя по тонкому, голубому рисунку одна из ваз и вовсе была эпохи Мин. Дорогая игрушка. Очень. Кучеряво так живут Романовы. Сколько же у них денег… А кстати, и правда, сколько? Я помнил, что сразу после восстания 1905-го года, Романовы эвакуировали часть своих капиталов из России и вложили деньги в бумаги Прусского консолидированного займа на секретных счетах в Германском имперском банке. И было тех ценных бумаг на десять миллионов золотых рублей. И это ведь только малая часть их капиталов, очень-очень малая. Кто там говорил, что деньги – это кровь экономики? Маркс? Энгельс? Да… много «крови» высосали Романовы из народа.
Я стащил с кровати матрас, бросил его на пол. Сверху положил одну подушку и одеяло. Знаю я придворных… Лягу на кровать – завтра весь двор будет судачить о том, что старец на мягких перинах дрыхнет.
Сон не шел. Я встал у окна, открыл форточку, чтобы померзнуть – старое испытанное средство от бессонницы. Среди деревьев парка светились огоньки, а мне снова начали мерещиться образы – Ипатьевский дом, трупы в шахте, расстрелы княжен, слуг….