Я Распутин (СИ)

– Сам не видишь? Весь в пятнах, в десяти водах не отмоешь, значит, из кубовой, красильщик.
А тот продолжал:
– Расценки согласовать и увеличить! Сверхурочные ограничить! Врача женщину для работниц!
Каждое предложение встречал одобрительный гул толпы, крики «Правильно!».
– Чистоту в цехах навести, вентиляцию наладить! Всех уволенных за прежние забастовки вернуть!
– Обратите внимание, Григорий Ефимович, политических требований уже нет, исключительно экономические, – шепнул мне Булгаков.
Но развить мысль не успел, дальше все покатилось, как в фильмах про революцию – «из-за лесу выезжает конная полиция». Любая толпа имеет IQ равный IQ самого тупого ее члена, не было исключением и собрание забастовщиков – стоило одному придурку кинуть камень, как подключились остальные и мгновенно закрутилось месилово. В себя мы пришли уже в кутузке, причем мне в суматохе перепало ножнами шашки, а Булгаков недосчитался пары пуговиц на пальто.
- «Толпа держала себя сдержанно, и было видно, что рабочие действуют по обдуманному плану, так как из среды ее не выделялся ни один вожак,» – зачитал донесение молоденький жандармский корнет. – Ха, как бы не так, вот они, голубчики! Извольте видеть, двоих агитаторов из Москвы взяли!
– Корнет, вы уверены? – поручик, старше годами лет на десять, был полон скепсиса.
И желания уснуть после бурной ночи, о чем свидетельствовали полузакрытые глаза и круги под ними. Не иначе, в карты резался до рассвета.
– Так точно! Вот у этого, – корнет ткнул пальцем в меня, – в обложке Библии обнаружилось!
Поручик одной рукой подпер лоб, другой забрал брошюрку Толстого, перелистал…
– Запрещенное… что же, полагаю, двух этих господ надлежит этапировать в губернское управление. Займитесь, корнет.
Перекрывавший выход из купе второго класса жандармский унтер все время прятал улыбку в усы – больно уж смешно выглядел корнет, он не спускал с нас глаз все три часа от Коврова до Владимира и даром что не целился из револьвера. А мы, убаюканные стуком колес, привалилсь я к стенке, а Булгаков ко мне и задремали после все перенесенных волнений.
Видимо, задремал и корнет – когда поезд свистнул, останавливаясь у перрона губернского города, он вскинулся, схватился за кобуру и, оглядев нас безумными глазами, неожиданно покраснел. Унтер старательно смотрел в сторону, чтобы не заржать. Корнет, подозревая в каждом встречном нападающего, а нас в непременном желании побега, вывел нас наружу. Красный цвет лица сменился бледностью – мальчишка совсем, лет двадцать от силы. Наверное, только выпустился из училища и сразу такая удача, поймал двух крупных агитаторов, будешь тут нервничать!
Будь он постарше возрастом или опытом, сдал бы нас в губернском жандармском управлении дежурному и все, но желание отличится подвигло его притащить «арестантов» к начальнику.
– Тобольский, Григорий Ефимович, из дворян… Из дворян? – поднял недоумевающий взгляд ротмистр.
– Пожалован именным указом, – солидно кивнул я.
– Григорий Ефимович… – повторил жандарм и в глазах его мелькнуло узнавание. И глубокое понимание ситуации.
С видом, не предвещавшим ничего хорошего, он повернулся к корнету:
– Подождите в приемной!
Сиявший, как начищенный пятак, корнет недоуменно козырнул и вышел.
– Прошу прощения, Григорий Ефимович, – встал из-за стола офицер и протянул мне руку. – Служба-с, случаются всякие неприятности, прошу понять.
– Ништо, все под богом ходим.
– Да-с, но как же вы так неосторожно, запрещенные брошюры с собой возите?
– Полагаю необходимым знакомиться со всеми взглядами, в особенности с теми, коим противостою, – размеренно ответствовал я.
Стоявший в сторонке Булгаков откровенно наслаждался сценой – если не чеховский «Хамелеон», то довольно близко. После предложений напоить-накормить, от которых мы отказались, ротмистр самолично проводил нас до выхода и приглашал при случае захаживать, так сказать, без чинов. Нет уж, лучше вы к нам.
– Корнет!!! – взревело за закрывшимися за нашими спинами дверями.
Чую, будет у мальчика сегодня первое разочарование в службе.
 
– Ну что, Сергей Николаевич, давайте в церковь зайдем, вознесем молитву за чудесное избавление от узилища.
  
Глава 18
 
Не знаю, благодать это или нет, но в Успенском соборе было хорошо. Вроде все как везде – иконы в золотых окладах, свечи, богомольцы, бьющие поклоны, попы в этих, как их, фелонях с епитрахилями… А нет, витало что-то в пропитанном ладаном и горячим духом от сотен огоньков воздухе.
Может, это и есть та самая намоленность? Шутка ли, со времен Андрея Боголюбского собор стоит, семьсот пятьдесят лет, всего-то на полтора десятка годков младше Москвы… И строился, и перестраивался, и даже недавно отреставрирован, как поведал мне Булгаков.
– Сам академик Забелин руководил! А, вы же не москвич, Иван Егорович у нас человек знаменитый, почитай, с низов пробился, сейчас Историческим музеем заведует, библиотеку Ивана Грозного разыскивает. Вот, видите, главки у собора не луковицы, как повсюду, а на старинный манер, шеломами? Как раз Забелин добился. И пристроенные контрфорсы снес, вернул храму первоначальный вид. И фрески открыл! Древлего иконописца Андрея Рублева!
Булгаков много успел рассказать, пока мы шли к храму, но внутри Сергей Николаевич замолчал, сосредоточился и встал на молитву. Видно было, что для него это серьезней некуда и, чтобы не мешать, я отошел посмотреть на «Страшный суд» Рублева. Осталось от росписи не так много, да и специалист по иконографии из меня никудышный, но общая атмосфера в церкви и рука гения, создавшего такие странные на современный взгляд картины, привели меня в торжественно состояние. Я ходил из придела в придел, крестился у икон и… воспарял духом, наверное, так это называется.
Вот отсюда, из Владимира. а не из Москвы, пошла быть Русская земля. А Москва… Москва мелкое удельное княжество, которому повезло стать крупным, но еще лет сто Владимир считался главнее и Даниловичи короновались здесь. Вот тут, возможно, стоял при вступлении на престол Иван Калита или Дмитрий Донской…
Мои возвышенные мысли прервал Булгаков. Он осторожно потянул меня за рукав и шепнул на ухо:
– Справа, за колонной, у иконы святого Сергия Радонежского…
Там стоял и молился обычный человек, как сейчас говорят, из образованных – хорошая одежда без налета купеческого шика, все соразмерно. Спокойное лицо, несколько вытянутое, бритый подбородок, усы – ничего особенного, я бы сказал, что служащий по народному образованию, а может быть врач или юрист.
– С усами?
Булгаков кивнул. А потом, видимо, сообразив, что я «не москвич», спохватился и значительно произнес, до предела понизив голос:
– Зубатов.
– Тот самый? Полковник???
– Тише, тише, на нас оглядываются. Никакой он не полковник, надворный советник по ведомству внутренних дел.
– Рабочие общества, да? – тихо уточнил я.
– Да-да. Они самые. С них и пострадал.
– Пойдемте, поговорим. Нам такой человек нужен.
– Неудобно же!
– Ну так не прямо сейчас. Подождем малость, на выходе перехватим…
Так и поступили. Дождались, когда Зубатов двинулся к алтарю отбить последние поклоны, вышли из храма и встали в сторонке. Минут через пять вышел и экс-охранитель, повернулся к храму, перекрестился и совсем было собрался уйти, как я его остановил:
– Сергей Васильевич, не откажите в любезности…
Он с удивлением обернулся, окинул взглядом сперва Булгакова, потом меня, задержался на кресте и очках и выдал безошибочное:
– Григорий Ефимович? Распутин, если не ошибаюсь?
 
– Он самый. Не откажите в разговоре?
Он саркастически хмыкнул:
– Не в моем положении в разговорах отказывать, за последние три года у меня собеседников ой как поубавилось. Не подскажете, почему?
– Неблагодарны люди, бесспорно, – направил я его мимо странноприимного дома на Большой бульвар. – Но я о другом.