Археолог: заветный ключ (СИ)

— Жалко, — задумчиво согласился я. — Интересно, где он живёт?
— Наверное, где-то неподалёку, — предположила Женька. — Он на этих ступеньках сидит с утра до вечера, словно других дел у него нет.
— А, может, он прямо в соборе живёт? — продолжал размышлять я. — Собор старый, недействующий. Из нашей пристройки входа в него нет. А отсюда — запросто.
— Так дверь же заперта, — возразила Женька, кивком головы указывая на висячий замок.
— А ты знаешь, кто её запер? — улыбнулся я. — И у кого может быть ключ?
— Да ну тебя! — Женька передёрнула плечами. — Идём! Работать пора.
— Ты сегодня до вечера с нами? — спросил я.
— Нет.
Женька тряхнула рыжими кудрями.
— Пару часов покопаю — и в камералку. Там несколько грамот высохли, надо их переводить.
Берестяные грамоты мы находили свёрнутыми в трубочку, и так и сдавали Женьке. Женька обрабатывала их специальным составом, размягчала и высушивала под прессом, чтобы выпрямить. И уже после этого начинала разбирать выдавленные на бересте буквы.
— Ну, ты идёшь?
Женька дёрнула меня за рукав.
— Иди, я сейчас, — ответил я.
Женька пожала плечами и скрылась за углом собора. Ей надо было отпирать пристройку, чтобы раздать землекопам инструмент. А я нащупал в карманах банки консервов, которые захватил с собой из общежития, и подошёл к монаху.
— Здравствуйте, — вежливо сказал я.
Монах прекратил есть и посмотрел на меня.
Он был моложе, чем казалось с первого взгляда — едва за шестьдесят. Возраст прибавляли длинная седая борода и лицо, сплошь покрытое глубокими морщинами.
— Здравствуй, — ответил монах.
— Вот, это вам, — я протянул ему консервы. — Возьмите.
Обычная килька в томатном соусе. Плоские круглые банки по двести пятьдесят граммов — они удобно помещались в карманы брюк.
— Спаси тебя бог — отозвался монах, глядя на меня.
Я поставил банки рядом с ним и сам сел на каменные ступеньки. От выщербленного камня, несмотря на тёплое солнечное утро, тянуло холодом. И как только этот монах не простудится, сидя здесь целыми днями, подумал я.
Я неспроста подошёл к монаху. Жизнь научила меня, что люди часто знают не меньше, чем книги, или даже архивные документы. Да, люди забывчивы, часто путают и перевирают. Но зёрнышко истины в их рассказах есть всегда — надо только его увидеть. А ещё людям свойственно думать. И результаты этих раздумий могут дать поискам совершенно неожиданное новое направление. В общем — если есть возможность поговорить с интересным человеком, эту возможность всегда надо использовать.
— Хотите, я открою консервы? — предложил я.
Монах промолчал, по-прежнему внимательно глядя на меня тёмными живыми глазами.
Я улыбнулся ему и вытащил из заднего кармана складной нож. Незаменимая вещь — лезвие, открывашка, штопор, ложка и вилка. И ещё шило, с помощью которого удобно пришивать оторвавшуюся лямку рюкзака.
Открывашка была никудышная — тупая, и легко гнулась. Но консервные банки при некоторой сноровке можно открывать просто ножом. А сноровки у меня было — хоть отбавляй. Я упёр остриё ножа в крышку и лёгким ударом ладони пробил тонкую жесть. А потом просто прорезал её по кругу.
Так открывать банку даже безопаснее — открывашка загибает края жести наружу, и о них запросто можно порезаться. А нож загибает жесть внутрь.
Я отогнул крышку и протянул монаху открытую банку. Вытер лезвие ножа о траву, которая росла возле ступенек, защёлкнул его и открыл ложку. Ложка открывалась туго — мне редко приходилось ей пользоваться.
— Ешьте, — я протянул ложку монаху.
Он взял её и повторил:
— Храни тебя бог!
А потом стал неторопливо есть, аккуратно поддевая из банки по одной рыбёшке.
Я подождал, пока он поест. Давно надо было идти в раскоп, но наметившийся разговор удерживал меня. Успею ещё покатать тачки.
Когда банка опустела, я спросил:
— Можно посмотреть собор изнутри?
— Зачем? — вопросом на вопрос ответил монах.
— Ну, как — объяснил я. — Мы археологи. Ищем древности, восстанавливаем исторические события. А этому собору лет шестьсот, не меньше.
 
— Восемьсот, — помолчав, ответил монах. — Мой дед здесь служил, и отец. А я не успел.
— У вас есть ключ? — спросил я. — Можете открыть дверь?
Монах отставил пустую банку в сторону и тяжело поднялся. Ему мешал не вес — тело под рясой было тощим. Возможно, какая-то болезнь, решил я. Или голод — если он питается только хлебом и молоком. На такой диете долго не протянешь.
Вернул мне нож и достал из-под рясы ключ, висевший на длинной волосяной верёвочке. На коричневой от загара шее я увидел ещё одну тонкую тесьму — видимо, на ней висел нательный крестик.
Монах снял замок и со скрипом открыл тяжёлую створку.
— Заходи.
Я вошёл в прохладную полутьму храма. Слева была обитая листовым железом дверь с табличкой:
«Филиал Новгородского музея-заповедника».
Справа деревянная лестница уходила в подвал.
Монах повёл меня прямо — к ещё одним дверям, над которыми виднелась растрескавшаяся фреска. Эти двери вели внутрь собора.
Я догадался, что помещение, через которое мы прошли, было пристроено к собору гораздо позже — возможно, в восемнадцатом, или девятнадцатом веке. И монах подтвердил мою догадку.
— Что вы ищете? — спросил он, стоя за моей спиной.
— Вечевую площадь, — ответил я, разглядывая стены собора.
Штукатурка во многих местах облупилась, открывая красный кирпич стен. Вместо высокого свода я увидел деревянное перекрытие, словно кто-то устроил в куполе второй этаж. Перекрытие разделило пополам фреску с тремя неизвестными святыми — я видел только их ноги в сандалиях и подолы разноцветных одежд.
— Не там копаете, — сказал монах.
Я повернулся к нему.
— Почему вы так думаете?
— Я не думаю, а знаю, — строго ответил он. — Вечевая площадь была здесь.
Он показал на двери, через которые мы вошли.
— Вот на этом крыльце стоял князь Александр, когда его выбирали новгородским князем.
Монах легко топнул ногой по каменным плитам.
В его словах был смысл. Логично устроить площадь именно перед входом в церковь. А если учесть, что пристройка появилась намного позже, то… пожалуй, эта версия могла оказаться верной.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
— Знаю, — повторил монах, чуть наклонив седую голову. — Идём. Здесь нельзя долго.
Я не стал спорить. В соборе пахло какой-то затхлостью, заброшенностью.
— А что там?
Я показал вверх, на деревянное перекрытие.
— Планетарий, — ответил монах.
Мне показалось, или он усмехнулся.
Когда мы вышли в пристройку, я снова не удержался от вопроса:
— Вы живёте здесь?
— Я здесь работаю, — ответил он. — Сторожем.
До самого вечера я катал из раскопа наверх тяжёлые тачки с землёй и прикидывал — есть ли смысл копать у западной стены собора. Конечно, разбирать пристройку никто не позволит. Но вот аккуратно вскрыть крыльцо и асфальтированную дорожку — вполне возможно. Чем чёрт не шутит — может, и наткнёмся на следы вечевой площади.
А вечером в общежитии меня отыскала Женька.
— Гореликов, — сказала она, сурово глядя на меня. — Тебе звонила эта твоя Света. Просила передать, что она в Старой Ладоге.
Сердце в груди радостно трепыхнулось. Значит, Света разыскала номер Новгородского музея, через них нашла меня и дозвонилась до общежития.
— Спасибо, Женька! — улыбаясь, поблагодарил я. — А свой номер она не оставила.
— Вот!
Женька сунула мне в руку смятую бумажку, на которой небрежным почерком были записаны несколько цифр.
— Дашь позвонить из камералки? — спросил я.
— Звони, мне-то что!
Женька пожала плечами.
Я бросился к телефону и, глядя в бумажку, набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.
— Алло? — сказал недовольный мужской голос.
— Здравствуйте! — вежливо ответил я. — Вы не могли бы позвать к телефону Светлану Поленко?
— А кто её спрашивает?