Переворот.ru (СИ)
— Решай, Гром. Ты же видел, какого шишку мы завалили. Это тебе не «черножопого» авторитета мокнуть. Обратной дороги нет.
Он протянул руку, сжал пальцы Громова. Ключи оказались в кулаке.
Чужие пальцы вдруг показались раскалёнными стержнями, с шипением, до самых костей проникшие в плоть. Боль струёй огня ударила через руку в плечо, разлилась по всему телу, густой клокочущей лавой поползла от ног к голове. Взорвалась ослепительной вспышкой, разметав сознание в клочья.
Громов тихо застонал. Пелена схлынула с глаз. Зрение вдруг сделалось до болезненности чётким. На память пришло выражение «ощущать каждую клеточку своего тела». Состояние было именно таким. Полной, невероятной целостности тела и сознания.
Борис Михайлович, прищурясь, наблюдал за происходящими с Громовым переменами. Судя по скупой улыбке, остался ими доволен.
Разжал пальцы, освободив кулак Громова от мёртвого захвата.
— Вот так-то лучше, Гром. Приятно быть самим собой? Или как заново родился?
— Скорее второе.
— И какую ты себя жизнь выбираешь? Сейчас ты можешь принять решение. Хочешь, живи беглым ментом. Хочешь, ползи к своим. Повинись, расскажи сказку, как ты вынужденно внедрился в преступную группу. Возможно, тебя простят и разрешат жить ментом. У тебя это неплохо получалось. Или рвани в Индию, как Рерих. Ты же об этом мечтал?
— Откуда знаете? — сорвалось у Громова.
— Глупый вопрос. Стал бы я с тобой возиться, если бы не знал то, в чем ты сам себе боишься признаться. Кстати, насчёт предгорьев Гималаев я тебя поддерживаю. Бывал там, фантастической красоты места. — Он понизил голос. — Ира ждёт тебя в Шереметьево. Документы у неё. Рейс на Дели вылетает в семнадцать часов. Ещё успеешь.
— А при чём тут Ирина?
Борис Михайлович усмехнулся.
— Чисто для конспирации. Пара влюблённых в турпоездке. Согласись, не так подозрительно, как один обоссавшийся пудель.
Громов едва сдержался, чтобы кулаком не стереть ухмылочку с губ Бориса Михайловича.
А он, словно дразня, приблизился.
— Ира бросит тебя в Дели. Не столько по заданию, сколько из личных соображений. Слабаки ей не интересны как бабе. А брать с тебя больше нечего. Беглый мент в ашраме [72]! Нет, об такого даже ноги вытереть не интересно.
— Зачем такие расходы? Документы, машины, билет до Дели… Одной пули хватит, чтобы закрыть проблему.
Борис Михайлович тяжело вздохнул. Поверх головы Громова посмотрел на Останкинскую башню.
— Володя, ты хочешь поставить на кон самого себя и попытаться выиграть?
— Что выиграть?
— Новый мир. Для себя и тех, кого ты захочешь в него ввести.
Громов внимательно посмотрел в глаза Борису Михайловичу, ища признаки безумия.
— Гром, тот человек, которого мы убили, он побоялся поставить на кон все. Поэтому выбыл из игры. У него были все козыри на руках, а он испугался. Что, меня, кстати, не удивило. Зажрались они. Даже самым пламенным патриотам есть что терять. А нам с тобой терять нечего. В этом мире мы — мертвецы.
Борис Михайлович бросил взгляд на часы.
— У-у-у! Меня уже ждут.
Он открыл дверцу и выпрыгнул наружу. Указал на башню.
— Мне туда. Ты со мной или остаёшься?
* * *14:12 (в.м.)
Огнепоклонник
Хартман подошёл к милиционеру, сторожившему турникет на проходной. Протянул раскрытое служебное удостоверение.
— Володя, своё тоже достань, — бросил он через плечо Громову.
Громов, спохватившись, полез в нагрудный карман.
Хартман поднял удостоверение на уровень глаз милиционера. Впился взглядом в блуждающие зрачки.
— Почему не усилили охрану? Не знаете, что в городе творится?
— Я не…
Взгляд милиционера соскользнул с удостоверения, встретился с глазами Хартмана.
На долю секунды зрачки расширились так, что до краёв залили чернотой радужную оболочку глаз.
Милиционер сморгнул.
— Проходите.
— Ты нас не видел, — мёртвым голосом гипнотизёра произнёс Хартман.
— Да, — обморочно кивнул милиционер.
* * *14: 14 (в.м.)
Волкодав
Борис Михайлович придержал дверь, пока Громов переступал через порог.
— Ну как тебе вид? Чем не Гималаи?
Башня серой громадиной круто уходила в небо. С такого расстояния и под таким ракурсом она действительно казалась горой.
У Громова обмерло сердце и чуть закружилась голова, когда он попробовал провести взглядом до самого кончика башни.
— Правильно сделал, что остался. Я, честно говоря, не знаю, какими мотивами ты руководствовался, но, обещаю, скучно не будет.
— Уже сутки веселюсь, — по привычке огрызнулся Громов.
И тут до него вдруг окончательно дошло, что значит остаться самим собой и отрубить прошлое. Полная свобода. Ощущение невесомости и прилив сил, словно взмыл в небо на крыльях.
— Ты на башне бывал? — спросил Борис Михайлович.
— Был один раз. Ещё школьником.
— Это не считается. Пойдём, Гром, посмотрим на помойку с высоты трёхсот метров. — Он указал пальцем на стеклянный цилиндр технического центра. — Идеальное место. Никто не додумается нас там искать.
Он первым пошёл по дорожке к пандусу фундамента башни.
С каждым шагом Громову казалось, что башня все больше и больше заваливается на него. Исполинская скала из бетона застила собой небо. От серой громадины, нависшей прямо над головой, на душе сделалось страшно, тревожно и почему-то радостно, словно перед грозой.
Он встряхнул головой, отгоняя наваждение. Заставил себя смотреть в спину идущему впереди Борису Михайловичу.
— Ты «Заратустру» [73] читал?
— Давным-давно, — ответил Громов. — Но ницшеанцем не стал, как видите.
Борис Михайлович сбавил шаг, и теперь они шли плечом к плечу.
— Главное, что читал. Такие книги бесследно не проходят. Знаешь, почему я тебя спросил?
— У вас приём такой. Сбивать абсурдным вопросом. Я тупить начинаю, а вы меня грузите по полной программе.
Борис Михайлович захохотал.
— Рад, что ты начал соображать. А то я уже испугался, что ты в «обезьянку» превратился. — Он указал на башню. — Помнишь, у Ницше, Заратустра взял последнего человека и поднял его на гору, чтобы показать все царства мира. Гениальный образ! В Евангелие дьявол соблазняет Христа таким же способом. Но это же глупость несусветная и полная апологетика. Ежу ясно, что Сын Бога никогда не соблазниться. А смертное ничтожество… О, Гром, это эксперимент ещё тот!
— Кто из нас считает себя Заратустрой, я уже догадался, — мрачно усмехнулся Громов.
— А я этого и не скрываю! Это тебе стыдно признаться, что ты был и ещё в душе остаёшься последним человеком. Ну кто такой мент? Самый последний человек и есть. Ничего обидного между прочим. За ним уже не жизнь, а клоака. Спорить будешь?
Громов вспомнил, с кем имел дело все годы службы. И промолчал.
— То-то! Ментовская работа сродни «искусству» золотаря: черпай дерьмо человеческое и отвози подальше. И нечего морщиться, когда от мундира воняет. Тем более, что мундир тебя только и отличает от тех, кто в клоаке по нужде, сдуру или от рождения роется. А теперь представь, что будет, если с «последнего человека» снять мундир и вознести над всеми? Лопнет он, как лягушка, раздувшись от собственного дерьма? Скулить начнёт от страха? Умом тронется? И впервые в своей никчёмной жизни небожителем себя почувствует? Только молчи, Гром! Ни у тебя, ни у меня сейчас нет ответа.
Они вошли под арочные своды опор башни.
Трое техников, куривших возле стеклянных дверей, увидев их, побросали окурки и подняли с земли ящики с инструментами. Гуськом вошли в холл.
— Ну, Гром, ты со мной или сам по себе?