Переворот.ru (СИ)

— целенаправленное разрушение коллективного сознания, что самое опасное — с использованием возможностей государственных СМИ, внедрение установок гедонизма, успеха любой ценой, «жизни здесь и сейчас», западных социальных нормативов поведения в противовес исторически сложившимся нормам коллективного бытия и трудовой деятельности в сверхсложных климатических и географических условиях России;
— снижение до критического уровня энергетического потенциала населения, рост заболеваний, в том числе — психических, социальная дизадаптация, нарастающая пандемия алкоголизма и наркомании, развал семейных связей и инверсия социальных связей на уровне трудовых и бытовых коллективов.
По мнению авторов данной аналитической записки, мобилизационное усилие должно быть инициировано высшим руководством страны. Импульс должен пройти по двум направлениям одновременно: оздоровление социальной среды и вытесняющее внедрение базовых «технологий прорыва», полностью переламывающее тенденцию на превращение страны в аграрно-сырьевой придаток Западной цивилизации.
Среди суммы «технологий прорыва» имеются технологии военного назначения, гарантирующие ассиметричный ответ на любую угрозу безопасности страны…
  
Глава семнадцатая
 
Раз, два — взяли!
 
День «Д», время «Ч» [60]
Странник
Ордынку заливала прозрачно-золотистая дымка. Сквозь жёлтую листву сквозило по-осеннему синее небо. Лампадным тихим пламенем горели кресты на куполах.
На чёрный и блестящий, как бок вороного коня, капот джипа ветер прилепил крохотный жёлтый листок.
«И погода, как назло… Богу в такой день молиться надо, а не людей убивать. Ладно, выбрось из головы. Все идёт к тому, что скоро живые позавидуют мёртвым».
— Ты как? — Хартман терпеливо ждал, но, наверно, уже время вышло.
— Готов.
Максимов раздавил сигарету в пепельнице. Раскрыл кейс, последний раз проверил содержимое. Паспорт, перелистав страницы, сунул в нагрудный карман.
— Теперь слушай отдельное задание. От имени Махди.
Максимов покосился на Хартмана, сосредоточенно пыхтящего духовитой голландской сигаркой.
— Заложники — это арабам. Платили за политический скандал, они его получат. Нашей организации нужно самое ценное, что есть в посольстве.
— Шифры?
— Да. У тебя будет достаточно времени, чтобы вскрыть сейфы.
— Проблема в том, что я на иврите не читаю.
— В группе есть человек. Шрамик вот здесь. — Хартман приложил палец к скуле. — Мы вчера вкачали ему в память основные знания по ивриту. Тору, конечно, талмудить не сможет, но документы прочтёт, гарантирую.
— Хорошо, когда все так просто… Только одно не учли. Сам объект. Подступы не простреливаются, с крыш просматривается, как на ладони, в заборе дырок «мухой» наковырять — секундное дело. Двор — переплюнуть можно. Никакой оборонительной глубины. При правильно организованном штурме меня вышибут через печную трубу на второй минуте.
Хартман с нескрываемым интересом покосился на Максимова.
— Что-то не так? — спросил Максимов.
— Нравишься, когда так говоришь. Настоящий военный.
— Послать сразу или потерпеть?
— И характер есть. — Хартман усмехнулся. — Оборонительную глубину я тебе обеспечу, не волнуйся. Отсюда — и до Кремля. Не спрашивай, как, скоро сам все увидишь.
— Допустим. Допустим, за те часы, что будут чухаться со штурмом, я сумею добыть шифры. А как их передать? И кому?
— Лично мне. Когда шифры будут на руках, дай знать. Я вытащу тебя по-любому.
Хартман повернулся к нему лицом. Пристально заглянув в глаза. До самого донышка.
— Я отдаю себе отчёт, что посылаю тебя в западню. Шансов вернуться — практически нет. Но, странно, не могу отделаться от ощущения, что мы ещё встретимся.
— Самое странное, что у меня такое же ощущение.
— Тебя хоть раз предчувствие обманывало?
— Только один раз.
— И что тогда произошло?
— Встретимся, расскажу.
 
Максимов распахнул дверцу и, не прощаясь, вышел из машины.
Он перешёл через улицу. Между лопатками холодком покалывал чужой, пристальный взгляд.
«Смотри, смотри, глазастик. «Закрываться» я умею не хуже тебя».
На встречу попались трое молодых ребят. Сразу же бросилось в глаза лихорадочное возбуждение, сквозившее в каждом движении долговязых фигур. Из распахнутых курток миру на алых майках демонстрировались чёрный серп и молот в белом круге. Максимов уступил им дорогу. Ребята спешили к метро.
Он проводил их взглядом. Почему-то вспомнилась строчка из аляповатой книжки. Про любимых женщин и автоматы.
Волкодав
От «Третьяковской» через улицу потянулась цепочка пешеходов. Организованные туристы из провинции спешили прикоснуться к прекрасному. Старшая группы помахивала ярким зонтиком, как жезлом, подгоняя отстающих. Туристы шли, как стадо коров, пугливо, но напролом через притормозивший поток машин.
Ирина плавно сбавила скорость, остановила «шкоду» у бордюра, почти впритык к заднему бамперу грузного, как першерон, джипа.
Наклонилась, коснулась щеки Громова тёплыми губами.
— Прощай. Встретимся в другой жизни.
— А она у меня будет? — криво усмехнулся Громов, отстраняясь.
— Все зависит от тебя.
— Ну, тогда, конечно…
До него только сейчас, за мгновенье до расставания, дошло, кого же она ему напоминает. Барбару Брыльску из вечного новогоднего фильма «С лёгким паром!». Не внешностью, а внутренней сутью, какой-то затаённой надеждой на счастье, которое непременно тебя найдёт, если ты сам себя не потеряешь.
Ирина тяжело вздохнула. Указала на джип.
— Там тебя ждёт человек Махди.
— Махди?! Погоди… — Гром машинально потёр висок. — Он же потерялся чёрт знает сколько сотен лет назад. Где-то в Аравии.
— Универ, Володя, не даст тебе погибнуть с голоду.
— Есть масса более быстрых способов, — ответил Громов.
Он взялся за ручку двери. На мгновенье замер.
— Скажи, это для тебя была работа?
— Нет. Просто ещё одна жизнь. Она кончится, и я все забуду.
Он с трудом отвёл взгляд от её глаз, сделавшимися бездонными, как два ночных озера.
— Тогда, прощай.
Громов плечом толкнул дверцу и рывком выбрался наружу.
По привычке, вскользь осмотрел улицу. «Наружка» могла прятаться где угодно, такое уж место, а группы захвата по близости он не вычислил.
«Пока живём», — решил он.
Расслабленной походкой подошёл к джипу. Пассажирскую дверь открыли изнутри.
Громов заглянул в затемнённый салон. Внутри пахло горечью мандаринов. К стойкому запаху дезодоранта примешивался аромат только что выкуренной сигареты с душистым голландским табаком.
За рулём сидел Хартман. В первую секунду Громов его не узнал. На лысину Хартман напялил коротковолосый кудлатенький паричок а-ля Иосиф Кобзон. Свободную одежду флибустьера рыночных отношений сменил на строгий партикулярный прикид: серость костюма контрастировала с чёрной водолазкой, темно-синий плащ с тёплой подкладкой. Как заметил Громов, даже крохотный значок на лацкане пиджака имелся. Короче, хоть сейчас на совещание на Лубянку.
— Что выстроился? Или садись, или я поехал.
Громов на прощанье бросил взгляд вдоль улицы. Машина Ирины включила левый поворот и плавно тронулась с места.
Он нырнул в салон. Сразу же показалось, что попал в совершенно иную жизнь, непроницаемо темными стёклами отделённую от той жизни и того мира, к которым он привык.
Там, в мире за окном, люди ходили в Третьяковку и тряслись в метро, плелись на работу и спешили на свидания. Там отдельные граждане творили свои убогие криминальные делишки, а опера в меру сил, таланта и ума отлавливали их и конвейерным способом отправляли на нары.
Конечно, там случался и форменный беспредел: абсолютное скотство, патологическая жестокость и стяжательство за гранью разумного. Но в привычном мире не было того запредельного, надчеловеческого, что ворвалось в жизнь Громова, как ледяной чёрный вихрь. Даже глухое, как безысходное горе, средневековье растоптанной войной Чечни теперь казалось ему человечнее, теплее и живее того, мрака преисподние, в которое он погружался, как в трясину. Среди руин ещё теплилась жизнь. Здесь её не было. Там ты был либо своим, либо врагом. А здесь — никем и ничем.