Репит(ЛП)

— Может быть, только на несколько дней, пока все не успокоится, — говорю я, размышляя. — Но мне не нужно, чтобы ты повсюду сопровождал меня и играл роль телохранителя. В этом нет необходимости.
— Хорошо, — спокойно отвечает Эд.
— И ты скажешь, если больше не сможешь меня терпеть. И если я делаю что-то не так или тебе это не нравится.
Он кивает.
— Или если я просто раздражаю тебя, и тебе нужно личное пространство или что-то еще.
Он опять кивает.
— Я обещаю больше не кричать на тебя.
— Это было бы замечательно.
— Ладно. — Я делаю глубокий вдох. — У тебя есть для меня какие-нибудь основные правила?
— Почему бы нам просто не решить это по ходу дела?
— На сегодня она закончила, — кричит Айрис. Она кажется слишком довольной таким поворотом событий. — Ты можешь отвезти ее домой.
Домой. Я больше не знаю, где это, черт возьми, даже с подсказкой.
*** *** ***
Эд передвигает мольберт в угол, и относит туда же все краски и кисти. Посреди комнаты лежит на удивление удобный футон-матрас, рядом стоит мой чемодан и стопка книг из магазина — вот и все, что я осмелилась разместить в своем временном жилье.
По крайней мере, есть одно существо, которое искренне довольно моим переездом. Гордон в восторге, он ходит за мной по пятам, и даже посещение туалета без него — это вызов. Дело не в том, что я его не люблю, но справлять нужду предпочитаю в одиночестве.
Когда мы садимся ужинать, Гордон пристраивается рядом с моим стулом и ждет.
— Не корми его со стола, — говорит Эд, не поднимая глаз от тарелки пананга из говядины с жасминовым рисом. Я ем салат из зеленой папайи с креветками и вермишелью. Эд все это заказал. Так казалось проще всего.
— Я не собиралась.
— Конечно, собиралась.
— Перестань притворяться, что можешь читать мои мысли.
Он улыбается краешком губ.
— Я не читаю твои мысли, просто знаю тебя. Как только Гордон начинает умоляюще смотреть, ты сдашься.
— Хочешь немного? — я киваю на свою тарелку.
— Там кинза. Она ужасна на вкус.
— Значит, я не ем кокос, а ты кинзу?
Эд что-то бормочет.
— Каждый день узнаю что-то новое.
Гордон тихо скулит, осторожно глядит на мою тарелку, потом на хозяина — не самый тонкий намек.
— Плохая собака, — бормочет Эд.
— Это эмоциональное насилие. — Я поворачиваюсь к псу. — Я буду твоим свидетелем, Горди. Я все видела.
На этот раз Эд фыркает.
И кто именно здесь животное после этого?
— Что ты обычно делаешь по вечерам?
Эд отпивает пива и втягивает голову в плечи. Он как будто пытается заставить себя исчезнуть. Как будто мое присутствие требует от него постоянной готовности к чему-то.
— Не знаю… смотрю телевизор, работаю, иду в спортзал.
Он не упоминает посещение ресторана и амурные встречи с некой брюнеткой. Наверно, из вежливости.
Наступившую тишину нарушают едва слышные, но душераздирающие мольбы Гордона.
Эд прав, если бы он не сидел через стол и не ждал, когда я облажаюсь, я бы точно накормила собаку.
Наверное, стоило спросить, можно ли включить музыку. Все лучше, чем тягостное молчание. По дороге сюда оно не казалось таким явным и всепоглощающим. Шум улицы, проходящие мимо люди компенсировали тишину между нами. Но теперь мы остались только вдвоем.
— Знаешь, я могу закончить есть в своей комнате. — Я начинаю подниматься, собирая тарелки и пиво. — Распакую вещи. Приготовлюсь к завтрашнему дню.
— Клем, садись. — Эд вздыхает. — Тебе не обязательно прятаться в своей комнате.
Я в нерешительности.
— Уверен? Мне, вроде как, хватило неловких моментов за один вечер. Это был долгий день, и…
— Пожалуйста.
Я сажусь.
— Прости. Просто странно, что ты здесь.
— Хм… — Я выпиваю немного пива, ища какую-нибудь нейтральную тему для разговора, и, конечно, ничего не нахожу. — На прошлой неделе ко мне приходила Шеннон с твоей работы.
Эд вздергивает бровь.
— Да? Вы, вроде, раньше хорошо ладили.
— По-видимому, мы были близкими подругами.
— Не знаю, зашло ли так далеко. Но могу ошибаться. — Он упирается локтями в стол, так что трудно не пялиться на его плечи.
 
Печально, что меня так тянет к Эду. Печально для меня, потому что шансы когда-либо прикоснуться к нему равны нулю. Я перевожу взгляд на тарелку. Так гораздо безопаснее.
— Во всяком случае, ей было что сказать. Особенно относительно наших с тобой отношений. Сейчас, конечно, у нас с тобой нет отношений. Я не имела в виду…
— Например?
— Например, что она говорила? М-м-м, ну, очевидно, в наших отношениях были фундаментальные ошибки. Ты, похоже, считал меня слишком хрупким созданием, нуждающимся в очень осторожном обращении, из-за долгой болезни и смерти моей матери. — Я хмурюсь. — Это всплывало в нескольких разговорах. Я имею в виду, такое событие должно глобально повлиять на жизнь, верно?
— Да, — только и говорит Эд.
— А когда ты не помнишь то, что формировало твою личность, то кем становишься?
Эд закончил жевать и отпивает пиво.
— Как я уже говорил, ты все еще остаешься собой, просто другой. Наверное, Шеннон права: после смерти матери ты долго грустила. Ты видела, как она медленно угасает, и, естественно, это на тебя повлияло. Наверное из-за этого я старался быть с тобой осторожным. Слишком осторожным, недостаточно открытым.
— Мм.
— Что еще она сказала?
— Ты точно хочешь знать?
— Я же спрашиваю, верно? — Он снова набивает рот едой, но не отводит от меня выжидательного взгляда.
В комнате сгущаются сумерки, и в этом тусклом освещении его глаза темнее. Загадочнее даже.
— Она сказала, что я так никогда и не смогла вписаться в твой мир, поэтому чувствовала себя неуверенно. По ее словам, я была простушкой, которая выбралась из глубинки. Она, естественно, выразилась иначе, более красиво, но суть была такова.
Эд хмурится.
Мы сейчас на опасной почве.
— Чушь собачья. Ты прекрасно подходила мне, вписывалась в мою семью и в компанию друзей. Я никогда не ждал, что ты изменишься ради меня. И сильно удивился, когда ты сказала, что хочешь татуировку.
— Правда?
— Да. Тебе нравились мои татуировки, но себе ты их не хотела, а потом вдруг передумала. В любом случае, Шеннон преувеличивает. Я не какой-нибудь беспредельщик. Я живу обычной жизнью. Хожу на работу, возвращаюсь домой и выгуливаю собаку, стираю белье по выходным. Это очень далекое от анархии и беспредела.
— Ты разделяешь белье по цветам, когда стираешь? Если нет, то это определенно беспредел.
— Неужели?
— О да. Хаос, нарушение всех правил. Только плохие парни так поступают, и цыпочки сходят с ума от таких вещей.
Его глаза смеются, и от этого у меня теплеет на душе.
— Хочешь верь, хочешь нет.
— Думаю, нет. Расскажи что-нибудь, что сформировало тебя, как личность, — прошу я, а затем спешу смягчить просьбу до того, как обычная настороженность появится в его глазах, — друг-сосед Эд.
— Так вот кто мы такие, а? — Он вздыхает.
Вопрос кажется гипотетическим, поэтому я держу рот на замке. Может быть, он тоже не знает, какой ярлык на нас повесить.
— Ладно. Дай мне подумать.
Я ем. Труднее выпалить что-то глупое, когда рот забит.
— До старших классов я был самым маленьким среди учеников, и из-за этого меня сильно дразнили. Затем я резко вытянулся. Это не имело значения для моих друзей, но некоторые действительно начали относиться ко мне по-другому.
— Девушки?
— Да, в том числе и девушки, — он слегка ухмыляется. — Словно я вдруг стал не просто мишенью для насмешек, а чем-то большим.
— Ты вел счет?
— Я не из тех, кто целует, а потом болтает.
Я улыбаюсь. Может, и нет, но уверена, он хорошо целуется. Мурашки вернулись.
— Это был отличный урок, чтобы не поддаваться на ложное представление людей о тебе, понимаешь?
— Хочешь сказать, что если ты вдруг стал красавцем, это еще не значит, что ты изменился как личность? — Эд облизывает губы. Его взгляд теперь немного настороженный. Или, может быть, оценивающий. Я не знаю. — Что? Ты красивый мужчина, и сам это знаешь. Что в этом такого? Я не должна была это говорить?