Добро пожаловать в прайд, Тео! (СИ)

- В шесть лет, - Федор, наконец, решил отдать должное чизкейку. Словно выполнив какую-то важную задачу.
- Ты в шесть лет знал, что будешь оперным певцом? – Лола не смогла скрыть удивления. Правда, она сама лет, наверное, с четырех, как только научилась сносно пользоваться ножницами, резала все, до чего могла добраться – шторы, скатерти, мамины шелковые платки – чтобы творить куклам наряды. Но Лола полагала, что это – редкость. А, оказывается, Фёдор тоже из таких. Из ранних.
- В шесть лет я твердо был уверен, что стану органистом.
- Кем?!
- Органистом, - невозмутимо ответил Фёдор. Но уголки его глаз смеялись. – В шесть лет бабушка взяла меня в Домский собор.
Лола наморщила лоб, допрашивая свою память. Втуне. О Домском соборе она не знала ровным счетом ничего. Видимо, это отразилось на ее лице, потому что Фёдор смилостивился и принялся ликвидировать пробелы в ее образовании.
- В Домском соборе Риги расположен самый лучший в мире орган. Ну, это мое частное субъективное мнение, конечно. Но в тот момент, когда его построили, это был крупнейший орган в мире, между прочим. Ну да ладно, не в этом суть. В общем, меня привели в собор, и я в первый раз в жизни услышал орган. И увидел сам собор изнутри, естественно. Ну и все. Я был совершенно заворожен. Это надо видеть. Арки, витражи, разноцветный солнечный свет, который, как мне казалось, двигается под звуки органа. Это была какая-то магическая мистерия. Ты как будто оказываешься внутри огромной волшебной музыкальной шкатулки. А самое удивительное, знаешь, что?
- Что? - переспросила Лола, совершенно очарованная его рассказом. В этот момент она давала себе слово обязательно побывать в Домском соборе Риги и послушать там орган.
- Что у всего этого чуда был хозяин. Волшебник. Тот, кто заставлял звучать весь собор и плясать разноцветные блики света на полу, на стенах, в воздухе. Я имею в виду органиста. Я твердо решил, что хочу стать таким волшебником. И на протяжении четырёх лет я упорно заставлял бабушку ходить со мной в Домский собор – одного меня туда не отпускали.
- А потом?
- А потом я внезапно захотел стать фаготистом.
- Кем?!
- Играть на фаготе. Это такой духовой музыкальный инструмент. Сильнее всего меня в нем завораживало, что он собирался как автомат Калашникова. Я больше любил его разбирать и собирать, чем играть на нем.
- Что помешало карьере… м-м-м… фаготиста? – Лола поймала себя на том, что улыбается.
- Кривые зубы.
- Как?! – ахнула Лола. – Не может быть. Ведь ты…
- Брекеты творят чудеса, - Фёдор широко улыбнулся, демонстрируя великолепные ровные зубы. Зубы, настоящие, естественного цвета, а не виниры. – Но с духовыми пришлось расстаться. Впрочем, у меня предвзятое отношение к трубачам…
- А почему? Нет, погоди, дальше что? Ударные? Скрипка? Что потом?
- Потом был краткий, но бурный роман с гитарой.
- Дальше, дальше! - поторопила его Лола.
- А дальше умер наш пекинес Тини, и я решил стать ветеринаром.
- Это последний виток твоей карьеры? – мягко спросила она. – Когда же ты пришел к вокалу?
- Вокалом я занимался всегда, сколько себя помню, - пожал плечами Фёдор, разламывая чизкейк на ровные кусочки. – У меня не было выбора, педагога по вокалу мама нашла мне самолично.
- И когда же?..
- В пятнадцать лет у меня, как и положено, начал ломаться голос.
- И?..
- И сломался, - он развел руки в сторону, словно признавая очевидность вывода. – Voice bianco – так в Италии называют голос мальчиков до полового созревания - у меня был не слишком впечатляющий. Но не зря, видимо, меня назвали в честь Шаляпина. Наворожили. Процесс мутации был довольно длительный и для меня непростой. Но в итоге у меня прорезался и сразу ушел вниз весьма недурной голос.
- Наверное, твоя мама была счастлива?
- Она этого уже не услышала.
Лола отвесила себе мысленный подзатыльник за бестактность. Ведь могла бы сопоставить дату смерти Анны Петерсон и возраст ее сына! И теперь она судорожно думала, что сказать. И ничего не придумала, кроме как ляпнуть.
 
- Ты ее очень любил?
- А как иначе? - с показным равнодушием ответил он, но Лола отметила быстрый и, возможно, не осознаваемый им самим жест - как его пальцы коснулись шеи. Там, где едва виднелось над краем черного тонкого джемпера золото цепочки. «Это цепочка с крестом – от матери» - вдруг ясно поняла Лола, ей даже спрашивать не надо было, жест был слишком красноречив. – Как можно не любить своих родителей?
Она рассеянно кивнула. И, почти не думая, задала следующий вопрос.
- А твой отец сейчас где?
- Он умер спустя месяц после того, как ее не стало.
- Он же не… не… не…сам?! – Лола выпалила это, даже не сознавая, что именно сказала. И лишь потом зажала себе рот рукой. Господи, что она говорит?! Вот теперь нарвалась. Точно нарвалась на отповедь. Если б кто-то так лез в ее жизнь… Сейчас Фёдор начнет орать, и прав будет.
Но он не стал орать. И тихо и бесцветно ответил.
- Нет, конечно. Просто остановилось сердце во сне. Уснул и не проснулся. Он не знал, ради чего жить без нее.
Вот теперь сказать было точно нечего. Слова кончились все. Она судорожно искала, что можно произнести, но все казалось таким… тщетным. Ненастоящим. Ненужным. Самым нужным и правильным сейчас, наверное, было бы касание. Но Лола не решилась. Так легко положила голову ему на плечо там, на ледовой арене. А сейчас… сейчас что-то изменилось между ними.
- Скажи, а твоя невеста… она не передумала?
Если бы она могла сказать что-то более нелепое… более неподходящее… Но нет. Более нелепого и неподходящего вопроса после его практически исповеди было придумать невозможно. Вот и Фёдор уставился на нее с изумлением. Но, впрочем, и только. Ни раздражения, ни негодования в его взгляде не было.
- Нет, если ты о том, чтобы вернуться ко мне, - спокойно ответил он и принялся с аппетитом доедать остатки чизкейка. – Более того, у нее уже новый роман.
- О, господи, как? С кем?!
- С мужчиной, представь себе, - хмыкнул Фёдор. - Его зовут Массимо Кьезе. Вообще, знаешь, не сочти это за сексизм, но я подозревал, что Джесс не слишком умна. И она только подтвердила мои подозрения.
Лола вдруг осознала, что ее идиотский вопрос был, на самом деле, очень правильным. Они без неловкости вышли из разговора на трудную и болезненную тему. А, кроме того, Лола теперь знает, что со стороны его бывшей невесты опасаться нечего. Так. А вот это неправильные мысли! И, чтобы избавиться от них, она задала следующий вопрос.
- Почему?
- Потому что он тенор.
Тут Лола не выдержала и рассмеялась. Он не улыбнулся в ответ, но, по крайней мере, и мрачным не выглядел. Хотя разговор крутился в последние минут пятнадцать вокруг не самых радужных событий в его жизни.
- Извини, - Лола вынуждена была воспользоваться салфеткой, чтобы промокнуть уголки глаз. – Это у вас цеховое предубеждение – басы против теноров?
- Да будет тебе известно, - Фёдор положил ложечку на опустевшую тарелку, - что когда тенор берет высокие ноты, у него от гипоксии в мозгу умирает какое-то количество нервных клеток. Какое – точно не известно. Мне кажется, что у некоторых теноров со временем в голове остается некий прожиточный минимум нервных клеток – зато все как на подбор здоровые, прошедшие естественный отбор. Именно поэтому все тенора – очень жизнерадостные и не очень умные люди. И именно поэтому я – бас.
Теперь ее черед смотреть на него с изумлением. Это шутка? Он это только что придумал?
- Признайся, ты просто ревнуешь к тому, что у теноров гораздо большая популярность! – блеснула Лола познаниями, полученными несколько месяцев назад за столиком буфета в «Ла Скала». – Басам такое и не светит!
И тут наконец на его лице снова появилась улыбка. Та самая, добродушная и немного снисходительная. Дягилевская.
- Это же утверждение - относительно высоких нот - справедливо не только для теноров, но и для трубачей, - тем не менее продолжил менторским тоном уничижать соперников Дягилев. – Трубачи еще большие дураки, чем тенора. Так что Джесс еще не самый плохой выбор сделала.