Без мозгов
И обнаружила мозги. Да-да, именно среди разнообразных закруток я их и спрятал. По-моему, всё разумно: мозги должны были затеряться на фоне маринованных патиссонов, это как-то понижало градус тревоги.
– А где они? – Я оглядывался в поисках проклятущей банки. Её судьба начала меня сильно беспокоить. После конвульсий Рубановой я не сомневался в том, что мозги не так просты.
– Кто? – осторожно спросила мама.
– Ну, мои мозги! – Я завёлся не на шутку. Эти черти как-то обезопасили себя. Так легко от своих доноров они не отлепятся.
– Вот и я гадаю, где твои мозги, Сева? – Мама поджала губы. Решила, что я так мастерски отшучиваюсь, выдаю подростковый шик. Она не хотела на меня давить, поэтому деликатно предупредила:
– Не всякая проблема – апокалипсис. Иногда достаточно просто выложить всё, как есть.
О да. Это точно. Если бы Юрик или Рубанова так и сделали, я бы не сидел сейчас перед мамой, как маленькая собачка с огромными глазами, едва не писаясь от напряжения.
– В общем, – мама развела руками, – мне кажется, Людмила Михайловна чего-то не договаривает. И ты тоже.
Значит, соседка не сказала пока про банку. Не стала разыгрывать этот спектакль без главного героя, приберегла на будущее.
– Сынок. – Мама никак не успокаивалась, что не удивительно: я же ничем её так и не успокоил. – Если ты что-то натворил в квартире, пока Людмилы Михайловны не было, что-то сломал или испортил, просто скажи. Я уверена, мы это уладим.
Я искренне оценил это «мы». Мама-то ничего не ломала и, в отличие от меня, не подсовывала бедной старушке маринованные мозги.
Не то чтобы я не хотел поделиться. Я очень хотел, очень. Я не понимал, что происходит, я не справлялся и… да, мне нужна была помощь взрослых. Пусть задержат Рину. Пусть вылечат Юрика. Пусть сделают анализ формалина. Пусть решают всё сами, потому что мне – страшно. Завтра я пойду в школу, а кто вернётся вместо меня – большой вопрос. Может быть, уже пора запасать под кроватью бутылки с водой.
Я представил, как выложу всё маме. С чего начать? Мозги порабощают людей? Конь и Рубанова съехали с катушек? Юриком управляет банка с формалином? Рина Викторовна – чудовище, которое получает откуда-то биоматериалы и заражает детей?
Что и говорить, звучит потрясно.
– Мам, – я очень-очень серьёзно посмотрел на маму. – Ты мне веришь?
Мама насторожилась. Я знал, что использую запрещённый приём. Все мало-мальски знакомые с психологией родители знают, как важно доверять детям. Доверие – это фундамент, на котором строятся отношения. Недоверие ограничивает возможности ребенка. Это не я сказал, если что. Но все продвинутые матери исповедуют принцип доверия. Или хотя бы пытаются.
Мама посмотрела на меня тоже очень-очень серьёзно. Верит ли она мне? Да. Мама кивнула.
– То есть, по-твоему, – продолжил я, – я способен принимать взвешенные решения?
– Ну… – мама задержалась с ответом, – в пределах своего опыта, да. Только, Сева, пока что у тебя очень немного опыта. Как человек, способный на взвешенные решения, надеюсь, ты это тоже понимаешь.
Я понимал ещё как. Замять историю с соседкой не получится. Сделать вид, что ничего особенного не произошло – подтвердить обратное. Чем сильнее я буду упираться, тем больше подозрений вызову. Отсрочить приговор я мог только одним способом: доверие – наше всё.
– Мам, у меня два сообщения. Во-первых, это незначительное происшествие. И когда-нибудь я тебе обязательно о нём расскажу.
Я держал паузу, как хороший актёр, и мама не вытерпела:
– А, во-вторых?
– Это самое главное. Во-вторых, ты должна дать мне возможность разобраться самому.
Она подпёрла ладонями подбородок и какое-то время молча меня рассматривала.
– Ешь, – сказала она наконец, – остывает.
Я ел и обдумывал стратегию дальнейших действий. Людмила Михайловна не ворвалась к нам, потрясая банкой. Не хотела напугать маму? Или в ней тоже возобладал воспитательный подход? Она поговорит со мной по душам, и я сам во всём сознаюсь. Сначала ей, потом родителям. Она простит мне эту глупую шутку, я проникнусь чувством ответственности за свои поступки… Что-то такое я представлял, когда вечером постучал в её дверь.
В квартире было тихо. Я приложил ухо к замочной скважине и не услышал никаких звуков чьего бы то ни было присутствия в доме. Это хорошо. Ключ из супницы я стащил, пока мама мылась. Теперь я могу спокойно зайти и забрать банку. А там хоть трава не расти. Без улик я как-нибудь уболтаю и маму, и Людмилу Михайловну. Первой не обязательно знать всё, а вторая подзабудет свои шоковые впечатления.
Я осторожно включил в коридоре ночник у зеркала и неосторожно задел полочку для ключей. С неё хлопнулся какой-то географический журнал и раскрылся у меня под ногами, демонстрируя фотографию счастливой семьи на горнолыжном курорте. Я поднял журнал, пробежал взглядом по тексту: погибли под лавиной, тела не найдены. Мама, папа, какой-то мальчик Ваня… Выглядит, будто хорошо знакомый, бр-р-р… Дурной знак.
Поскорее пристроив несчастливую примету обратно на полку, я прошёл в зал. Дверь на лоджию была открыта, сильно тянуло холодом. Впрочем, я и так дрожал, как чихуахуа. Если соседка сейчас вернётся и застанет меня здесь в полутьме, что я скажу?
Я поскорее вышел на балкон и включил фонарик на телефоне. Свет в зале я побоялся зажигать, чтобы его не увидели с улицы. Мне надо было всего лишь забрать свою баночку и вернуться домой. В конце концов я не сделал ничего ужасного, просто моё имущество немного похранилось в чужом доме. Я потянул на себя дверцу и на секунду зажмурился от неприятного скрипа. А когда посмотрел на полку, обнаружил, что она пуста. То есть полна, как обычно, но не так, как я её оставил. Короче, мозгов не было.
Я передвинул все маринады, заглянул в каждый угол. Нет. Ну, что же, шалость не удалась. Придётся всё-таки поговорить с соседкой лицом к лицу. И лучше бы сделать это сегодня, потому что отсутствие банки меня чрезвычайно взволновало. Я вышел в комнату и машинально закрыл балконную дверь.
– Напрасно, Сева, – прозвучало из тёмного угла.
Я дёрнулся, выронил телефон, и он мягко упал на ворсистый ковёр фонариком вниз. Щёлкнул выключатель. Торшер в углу осветил приглушённым белым светом глубокое кресло. В кресле сидела Людмила Михайловна. Перед ней на журнальном столике стояла банка с мозгами. Людмила Михайловна оторвала взгляд от банки и перевела на меня. Её глаза поймали свет торшера и блеснули фиолетовым.
У меня подогнулись колени.
– Йа… – проблеял я, – вам не дамся. Вам не удастся меня обесточить!
Она засмеялась, снисходительно и печально одновременно.
– Открой балкон, Сева, – сказала она.
– И… водички принести?
Это прозвучало невежливо, но на самом деле сработало искреннее участие. С Людмилой Михайловной мы всегда были дружны. Она же врач. Мало того, в своё время она наслушала у меня пневмонию раньше участкового педиатра. Все эти годы она по сути была нам не просто другом, а семейным доктором. И я правда хотел помочь очень немолодой и, наверное, очень уставшей женщине. Ведь именно её я видел перед собой, а про всё остальное… Я на мгновение забыл.
– Чьё это? – она строго постучала ногтем по банке.
– Моё.
– Нет, – спокойно ответила она. – Твоим это быть не может.
– Откуда вы знаете?
– Так чьё это, Всеволод?
Тут я захлопнулся. На Всеволода я всегда ухожу в несознанку. Я набычился и замолчал.
– Понятно. – Она покрутила банку, посмотрела формалин на свет.
Она вообще никогда не вела себя как старушка в привычном смысле. Не охала, не пыхтела, не жаловалась, не пыталась читать мораль, никого не учила жить, не одёргивала детей во дворе… В общем, её глаза с фиолетовым отливом стали для меня ударом в спину. Как будто зло нарочно поражало дорогих мне людей. Мысли не помещались в голове: как заразилась Людмила Михайловна? Причастен ли к этому я? Виновата ли банка? Отлепились ли эти мозги от Юрика, раз завербовали её? Или они размножились среди маринованных патиссонов? Сколько их всего? Не схожу ли я с ума? Как обезопасить родителей? И себя?