Преданный друг (СИ)
Преданный друг
ГЛАВА 1. НИКА
Не отрекаются, любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
А ты придешь совсем внезапно.
(Вероника Тушнова)
Олежка заболел неожиданно. Вчера еще прыгал по комнате, как кузнечик, и вопил, что застрелит любого, кто покусится на его Башню Алого Короля, а сегодня с утра уже не смог оторвать голову от подушки и на мой вопрос о том, как чувствует себя, жалобно просипел:
— Мам, я чего-то заболел.
Олежка у меня, к слову, не один из тех часто болеющих детей, родители которых разоряются на лекарствах. Да, бывали сопли, как-то раз он ухитрился подцепить вшей от детей на детской площадке, коленки разбивал — ну куда без этого? — но в целом Олег Лаврович у меня был парень крепкий.
— Мам, забери телефон. Не хочу играть.
А тут вдруг взял и расхворался.
Термометр показал тридцать девять и девять, и я не стала испытывать судьбу и свои материнские нервы на прочность и вызвала скорую. Мне пообещали прислать фельдшера минут через двадцать.
— Мам. Мне будут делать укол?
Олежка всегда задавал правильные вопросы. Четыре года, а уже настоящий мужчина, тем более что других-то мужчин теперь в нашей семье нет: дед Олежки, мой папа, умер месяц назад от рака поджелудочной, а его отец и мой бывший муж...
— Мам, а мы уже точно не будем жить с папкой? — спрашивал весь месяц сын, забравшись ко мне на колени и прижавшись к моему плечу.
— Точно, — отвечала я честно, гладя темноволосую головенку.
— А почему? Разве папка плохой?
— Нет, — отвечала я тоже честно. — Не плохой твой папка, а очень даже хороший.
— А почему тогда мы уехали от него? Потому чтотыплохая?
— Ну посмотри-ка на меня, сынок, разве я плохая? — Олежка пристально, по-взрослому, вглядывался в мое лицо и мотал головой, а я целовала его в макушку, тяжело, но незаметно для него вздыхая. — Мы же с ним рассказывали тебе, почему, разве ты не помнишь? И хватит о папке. Расскажи мне, как дела в садике.
— Не в садике, а всаду, — поправлял он и начинал рассказывать.
Папка у Олежки в самом деле был не плохой, а хороший и даже лучше всех... Вот только это не помешало мне однажды собрать весь наш нехитрый скарб и покинуть его дом, большой город и мир, полный удобств, комфорта и богатства ради того, чтобы жить своей жизнью.
Я решилась на этот шаг, только когда умер папа, и мама осталась одна. Лаврик помог нам с переездом и похоронами папы, привез Олежке кучу игрушек и наказал мне звонить, если что-то еще будет нужно, но... Вместе мы жить больше не собирались.
Не могли.
Погода была мерзопакостная: начало марта, снег с дождем и ветром, лужи, грязь на дорогах. Я ждала фельдшера, дергалась, ходила туда-сюда, а когда Олежка вдруг зашелся приступом лающего кашля, после которого на глазах выступили слезы, и сказал, что ему трудно дышать, едва не схватилась за телефон снова.
К счастью, в этот момент в дверь позвонили.
— Пришла тетя-врач, — сказала я Олежке, вдруг сообразив, что сейчас в дом войдет незнакомый человек, а значит, надо бы задуматься о том, что он увидит.
Игрушки разбросаны — быстро побросала в коробку, в кухне чисто, в зале, где спали мы с сыном, тоже. Глянув в зеркало, я забрала волосы в хвост, и подошла к двери, чтобы открыть ее мужчине, который уже стоял на пороге и готовился постучать.
Мой взгляд сначала зацепился за бейдж, приколотый к синей рубашке медицинской пижамы.
Споткнулся на выбитом в пластике имени.
Испуганно рванул вверх, едва не рухнув в ямку между ключиц, пробежал по гладковыбритому подбородку, великоватому для лица носу, отскочил, убегая от темно-карих глаз...
— Добрый день, Ника, —голос звучал отстраненно, профессионально, холодно. — Можно войти?
Внутри меня дрожало, как желе в банке, вдруг едва не остановившееся сердце, и голос тоже дрожал, но я все же сумела ответить:
— П-п-проходи, — и отступила от порога, впуская в свою жизнь прошлое, о котором хотела бы забыть.
***
...Они пришли в их класс в один год и сразу стали лучшими друзьями: Егор Ковальчук и Лавр Андроников, оба — дети перебравшихся в их деревню по программе «земской доктор» врачей, оба темноволосые, темноглазые, гордые и полные какого-то странного для их возраста благородства, с первого дня неизменно удивлявшего и взрослых, и детей.
Ника тоже удивлялась, смущалась и краснела, когда, задевая ее в толпе на перемене, красавец Лаврик рассыпался в извинениях, а Егор поднимал и протягивал, улыбаясь, упавшую со стола ручку. Другие мальчишки издевались над учителями, курили за школой и сбегали с уроков, но эти двое — никогда, хоть и пытались их взять и на «слабо», и на «уважаешь», и на все, что угодно.
— Ты смотри, какая сознательность, — заметила как-то, фыркнув, первая красавица класса, Эмилия Мазурина. — Прямо рыцари, ни дать, ни взять. Чего отделяетесь-то? Все равно же не накажут, если не пойдем.
Была суббота, и после уроков всем желающим надлежало идти на уборку школьного сада, но класс принял дружное решение сбежать. Ника тоже сбегала, хоть и испытывала какое-то смутное чувство неловкости, представляя себе, как расстроится их старенькая классная руководительница Амалия Константиновна, а вот Лаврик и Егор сноваотделилисьи сказали, что пойдут на субботник, потому что хотят.
— Эх, нет у нас вашего уровня этой самой сознат-тельности, лоботрясы мы непутевые, — покачал головой двоечник и главный лоботряс Сашка Лапшин, увлекая Эмилию за собой. — Ну, тогда бог в помощь!
Ника пошла с остальными, но в глубине души даже разозлилась на себя и на Лаврика с Егором за их «сознат-тельность» и нежелание быть, как все.
И ведь нельзя было сказать, что они пытались выслужиться перед учителями: Лаврик вспыхивал на уроках, как спичка, если ему казалось, что оценка несправедливо низкая, а Егор без зазрения совести передавал решенные им задачки обладателям того же варианта контрольной, что и он — и несколько раз был пойман с поличным.
Но что-то все-таки в них было такое... Необычное. И Нику это притягивало. Сама-то она была самая обычная.
Она училась хорошо, но не очень, была симпатичной, но не красавицей, умела петь, но не так, чтобы считаться по-настоящему одаренной. Она была застенчивой и боялась внимания и сцены, а когда однажды учительница музыки все-таки уговорила ее исполнить сольно песню к празднику, перед самым концертом разнервничалась так, что пошла сыпью, и выступление пришлось отменить.
Как любого слабого и застенчивого человека, Нику тянуло к уверенным в себе людям, не боящимся иметь свое мнение и идти наперекор, но по-настоящему она познакомилась с новенькими аж в октябре, в день, когда учеба в честь дня учителя закончилась раньше, и все, кроме дежурных, которым еще надлежало помыть пол, ушли домой.
Вместе с Никой должна была остаться Аленка Теркина, но за ней уже приехал ее парень-старшеклассник, так что, махнув Нике рукой и хихикнув «чмоки, дорогая, в следующий раз я останусь, честное-честное слово», Аленка ускакала на свидание. И Ника, как обычно, не нашла в себе смелости напомнить о том, что точно такое же обещание Аленка давала и в прошлые десять раз.
Так что она набрала воды в школьном туалете, окунула в ведро тряпку, отжала, надела на швабру и принялась за уборку.
Постепенно пространство вокруг начало преображаться.
Сначала исчез линолеум, сменившись паркетом. Потом превратились в заполненные зрителями ряды сидений парты. На Нике больше не было юбки и строгой блузки, — о нет, теперь она была в длинном переливающемся василькового цвета платье, стояла возле микрофона и провожала взглядом аккомпаниатора, чинно прошествовавшего мимо нее к белому роялю.
— Глинка. Речитатив и ария Вани из оперы «Иван Сусанин», — объявила конферансье. — Исполняет Вероника Зиновьева!