Лекарь-воин, или одна душа, два тела (СИ)

— Тогда посмтриии на него, приведи в чууувство эту гааадину, мы еще не закончили с ним. Он от боли впал в беспааамятство, слабак.
— Так, может, он уже умер?
— Не дооолжен, я еще раскаленный пруток ему в зааад не вставлял.
Я, не поднимая головы, глядя исподлобья, осторожно ступая по каменному полу, подошел к подвешенному парню. Досталось ему, бедняге: бока в ожогах, пятки и ладони кровоточат, поскольку превращены в куски бесформенного мяса, лицо разбито. Легонько приподнял голову парня за подбородок, и похолодел, я с трудом опознал несчастного. Это же мой соученик и сокелейник Игнат! Очень похож на него, очень. Но почему он здесь, что делает. Он просто не может здесь находиться. Не может быть, чтобы…
Неожиданно Игнат открыл глаза, и внимательно посмотрел на меня. В этот момент я убедился, что это действительно он — эти глаза я знал лучше любых других на этом свете — минутами, а иногда и часами мы играли в «гляделки», пытались «пересмотреть» друг друга. Мой друг вдруг улыбнулся, и одними разбитыми губами беззвучно произнес: — «Убей меня, сил нет терпеть». Нас учили читать по губам, я эту науку хорошо усвоил. Я подошел ближе к телу, и, так же беззвучно ответив: «Прости, друг», якобы осматривая его, пережал сонную артерию в нужном месте. Игнат закрыл глаза, пару раз дернулся, и вновь безвольно обвис на веревках, теперь уже навсегда ушел в беспамятство, в безболье, в геройское бессмертие.
— Моя помощь вам не нужна, — хрипло обратился я к хмурому мужчине, зажав волю в кулак, потому что мне хотелось всех здесь порезать на тонкие лоскуты, — я не знаю как, и не умею воскрешать мертвецов.
— Тааак этт еретииик сдооох?
— Я не обнаружил у него признаков жизни.
— Иди, я тебяяя не задееерживаю, лекарь.
Таких испытаний я еще не испытывал в своих обеих жизнях. Я даже забыл о представляемом моим обостренным воображением выходом через дверь, с несущейся мне вслед фразой: «А вас…». Не замечая ничего вокруг, я тупо переступал ногами, следуя за сопровождавшим меня монахом. Меня даже не радовало то обстоятельство, что не опознан засланным в казачий стан «казачком». Во мне все умерло, оборвалось, упало куда-то глубоко-глубоко — не достать. Эти яркие, даже после перенесенных истязаний, глаза Игната будут сопровождать меня до конца моей жизни.
В сопровождении монаха вернулся в комнату, как в тумане, у меня перед глазами стояла последняя улыбка Игната. Сел на стул, и почувствовал, как у меня дрожат руки, да, изрядно я потратил сил, чтобы сдержать себя. Игнат-Игнат, мне так тебя жаль! Где-то ты все же оступился или кто-то предал тебя, раз оказался в пыточной. Видно, сведения о моей гибели достигли ушей отца Ионы, и он решил отправить нового ликвидатора в лице Игната. А, что, вполне логично. Я пропал неизвестно куда, а дело не ждет. Парень, конечно, с неба звезд не хватал, и с языками у него проблемы были, но зато смекалка у Игната была отменная. В этот раз и она не спасла от гибели, и помог ему в этом я, проявил, так сказать «милосердие». Надеюсь, Бог меня простит — я действовал во благо моему другу и по его просьбе. Если бы я не прекратил его мучения, страшно представить, сколько издевательств ему пришлось бы испытать… Царствие ему небесное, вряд ли мучители похоронят его по-человечески…
До утра я не смог уснуть и бесконечно повторял «Отче наш», умоляя принять отважную душу моего друга. День проходил в том же режиме, только в парке я провел дополнительную прививку дикой рицины, пусть быстрее начинает она работать с наступлением теплого времени — разозлили меня католики до невозможности.
Двухмесячное лечение окончено. Папа свеж и доброжелателен, радуется жизни, но не знает, что максимум через месяц-полтора отправится на небеса, скормил ему достаточно рицины. Я, по настоянию Папы, обучил своим приемам борьбы с подагрой его личного лекаря, которому он доверяет. Я же иностранец, и этим сказано все. Как говорят, баба с воза и волки сыты. Меня отпускали в Венецию. Естественно, за лечение никто мне золотого пиастра или медного бона не заплатил, только на прощание разрешили приложиться к рукам Папы и Мальдини. Может для нормального католика это и есть высшая награда за всю жизнь, но я предпочитаю иметь в кармане звонкую монету. К тому же я в душе все-таки православный. Ну, и ладно, отпустили, и слава Богу. Почетного эскорта в виде двух десятков швейцарских гвардейцев тоже не дали, сопровождал меня один только Ульрих, у которого закончился договор с Ватиканом, и он стал совершенно свободен. Капитан выполнил свою миссию, капитан может удалиться на родину. Надеюсь, «Иван Панкратович» будет частым посетителем папского парка…
   
Глава 17
 
Рим покинули в составе купеческого обоза — вдвоем путешествовать опасно, а в компании с охраной купцов есть вероятность попасть в Венецию без новых отверстий в организме.
Запаслись на весь путь основательно, аж две повозки нагрузили. В основном там были вещи Ульриха и кое-что из моего оружия — я купил несколько экземпляров отличного испанского оружия: шесть пистолей и четыре ружья. И еще, самую малость: шесть мешков трав и мха. В Венеции они стоят бешеных денег, а мне достались даром: я накопил за два месяца излишки из папских запасов.
Ночевали на постоялых дворах — купцы предпочитали отдыхать с комфортом. И правильно делали — холодновато стало, декабрь на носу. Господи, я уже полтора года скитаюсь по Европе, и не вижу свою любимую Людмилу! Интересно, она родила мне мальчика или девочку? Или сразу двух? Однозначно, уже родила и нянчит, ведь я скитаюсь намного дольше срока беременности. «Потерпи, милая, — произнес я мысленно, — подожду информацию из Ватикана, а потом тихо растворюсь за пределами Венеции, и поспешу к тебе».
— Что призадумался, Васент? — шутливо толкнул меня в бок Ульрих, когда мы сидели за столом и ужинали.
— Размышляю, как буду жить дальше. Пребывая в Ватикане, я некоторым образом растерял клиентов, обо мне могли уже забыть, а свято место пустым не бывает, захватят враз. И в Венеции, и в Вероне у меня были лечебницы, а сейчас не знаю, сохранились ли.
— Сохранились, не переживай. Это мне нужно было переживать в свое время, я даже хотел наложить на себя руки, а потом наобум пришел к тебе с проблемой, и ты мне помог. Не просто помог, а вернул жажду к жизни. Знаешь, иногда, глядя на себя в зеркало, я нахожу, что стал вполне симпатичным человеком, — усмехнулся Ульрих.
— Обычно свое творение хвалить у лекарей не принято, но вынужден с тобой согласиться. Ты действительно, красавец-мужчина, такому любая девушка не откажет.
— Мне любая не нужна, мне нужна такая, которая бы стала второй моей половиной.
— Какие твои годы!? Найдешь суженную. Главное, чтобы родители ее приняли.
— Отец и мама примут, будут очень рады моей жене, ведь я у них единственный сын, а остальные — дочери. Но, честно сказать, боюсь — вдруг они не узнают меня в новом облике.
— Сердце подскажет. Наверняка у тебя есть сходство с отцом.
— Мама об этом мне говорила.
— Маме надо верить, она точно знает от кого родила сына.
— Ты хоть знаешь, кто я?
— Нормальный, молодой и симпатичный капитан гвардейцев, компанейский парень.
— А еще я кронпринц Ульрих фон Гриндфельдорф Австрийский.
— Ничего себе! Ты, правда, не шутишь? Вот это так поворот! Ну, ты меня удивил! Прошу меня простить, Ваше королевское Высочество, — тихо произнес я, почтительно склонив голову — не знал. Ей Богу, не знал!
— Еще раз попытаешься так обращаться ко мне, обижусь. Мой друг имеет право называть меня по имени.
 
— Неожиданно, если честно. Я, так понимаю и в гвардии о твоем происхождении ничего не знали. А я-то все думал, слушая твои интересные прожекты о реформировании австрийской армии, как тебе это удастся осуществить! Ну, теперь все стало на свои места!
— Правильно понимаешь. Я, когда поступил на службу, был страшным уродом, носившим на лице повязку, нельзя было показываться людям в том виде. Я и родину покинул из-за недуга. Случилась у меня некая душевная трагедия. Среди фрейлин моей мамы была блистательная графиня, назовем ее Мартой. Очень симпатичная молодая особа. Влюбился я в нее без ума, оказывал знаки внимания. Как мне показалось, она отвечала мне взаимностью, даже не обращала внимания на скрытое повязкой лицо. Полгода все было хорошо, подумывал ей сообщить о своих чувствах и о телесном недостатке. Но потом, чисто случайно я подслушал ее беседу с моей тетей.