Лекарь-воин, или одна душа, два тела (СИ)

Вести саперные работы было бессмысленно: закопаться в землю можно только на глубину не более двух метров, дальше шел сплошной камень, чуть ли не монолит. Об этом были осведомлены обе стороны, поэтому и действия свои планировали соответственно. Как я полагаю, Шварц не торопился. Путь для торговых обозов ему удалось открыть быстро, одним своим появление вблизи замка и взяв его в осаду со всеми разбойничьими силами внутри — это была главная цель операции. Тем самым «крышу» он свою распростер широко, позволив венецианским и прочим другим купцам вздохнуть с облегчением: дело пошло, денежки потекли рекой в купеческие карманы, а также казну.
А осаждать Мартинсину… Осаждать можно длительное время, платят исправно. Солдат спит, служба идет, а поскольку солдат этот наемный, то и копеечка ему в кожаный кошель капает тоже регулярно. Ему пять цехинов в день, командиру пушкарей три, офицерам по одному, а солдатам выплачивают серебряные венеты по три-четыре в день. Одним словом, не проливая крови, швейцарцы начинали понемногу богатеть. Но, справедливости ради, следует заметить, что они караульную службу вели исправно, добросовестно. Если бы они еще так же добросовестно изучали обстановку вокруг крепости, цены бы им не было…
Месяц пролетел, а прогресса в осаде не намечалось. Мы не могли разрушить стены замка, ибо толсты и крепки они были необычайно и каменные, и осажденные не могли нас отогнать, ибо так же крепки были наши воинские навыки и решимость завершить свой поход победой. За все время была всего одна ночная вылазка. Французы хотели повредить наши пушки, но, к счастью, швейцарцы к службе относятся честно. Не проспали нападение — встретили противника дружным залпом. Угробили насмерть десяток вражеских солдат, а троих — двое из которых ранены, взяли в плен. Я оперировал обоих, и попутно опрашивал. Удалось узнать, что в замке продовольствия запасено немного, но пока не экономят, а с фуражом есть проблемы: овса очень мало, и сена — всего пара стожков осталась. По ночам через канал канатами перетягивают некоторое количество сена, но его еще нужно сушить, а лошади хотят кушать ежедневно.
Переправкой сена в замок я заинтересовался, и в одну из ночей, намазав лицо сажей из костра, ушел прояснить ситуацию. Докладывать Шварцу не торопился, так как мне было не понятно, как можно о таком не знать, имея множество постов по периметру замка. Вдруг попаду впросак, вдруг что-то кто-то не так понял — я или пленные. Возможно и предательство. Тогда вопрос: кто замазан? Короче, пока все не выясню — официального хода делу не дам. Да и, что греха таить, засиделся я, занудился от безделья, адреналин молодого организма требовал выхода в какой-нибудь форме. Вот случай такой и подвернулся под руку, и форму подсказал.
Ларчик открывался просто. Пост швейцарцев со стороны леса, за определенную мзду, пропускал к каналу несколько возов с сеном или с зерном. Со стены фонарем подавали сигнал и перебрасывали веревку. В несколько приемов сено с возов поднималось на стены. А мешки оставались лежать на месте. Дождавшись денег из замка, крестьяне отбывали обратно. Мне показалось странным, что мешки с зерном остаются на месте. Интересно, кто их и как через канал перенесет в замок? Удовлетворение интереса получил часа через два. Из небольшой расщелины осторожно, крадучись, появились одетые в темные одеяния мужчины, и, взвалив на плечи большущие мешки, стали тяжело спускаться обратно. Через минуту они пропали из вида. Если бы они куда-то ушли, я мог бы это заметить — полная луна хорошо светила: сама по — циклопьи одноглазо, но зорко за всем следила, и мне помогала эффективно вести наблюдение. Решил проверить догадку, отправился в расщелину, хотя было страшновато. Исследовал там все вдоль и поперек больше часа, пока не нашел замшелый, на ощупь, хитро замаскированный вход, ведущий в таинственное непонятно куда. Соваться без факела в неизвестность не стал — чревато. Решил повторить поход в неведомое на следующий день, основательно соответствующим образом подготовившись. Я по натуре — человек очень любопытный, с ярко выраженным исследовательским складом ума ученого мужа, долгое время занимавшегося наукой, привыкшего решать сложные задачи, находить правильный путь в сплошных научных потемках и лабиринтах, и поэтому загадочный подземный ход не давал мне покоя с той самой секунды, в которую я понял, что у расщелины имеется какой-то секрет.
 
Заняться заготовкой факелов и повторному походу к расщелине на следующий день помешал раненый. Здоровенному пушкарю Грегу, эдакому Портосу от артиллерии, станиной откатившейся пушки переломало обе ноги. Когда меня вызвали на позицию пушек, то еще за добрых пять десятков шагов я услышал смесь немецко-французских ругательств. Бегло осмотрев раненого, попросил солдат оттащить его в мой шатер — складывать ноги следует в нормальной обстановке, а не под грохот пушек, в дыму и копоти выстрелов.
Грега с трудом принесли, тяжело отдуваясь и матерясь, четыре человека. Он был в сознании, так как не прекратил сквернословить, и этот словесный поток, похоже, препятствовал его переходу в бессознательное состояние, которое мне бы очень помогло в моем лекарском занятии. Вежливо, но решительно предложил ему заткнуться. Но кто в армии слушает лекаря? Правильно, почти никто, он ведь не командир, и в атаку со всеми не ходит, так, приложение к войску, иногда полезное. Вот и Грег слушать не стал, пока я его не заткнул березовой палкой между зубов. Хотел ему поставить целебные обезболивающие иголки, но потом передумал, такой лось не потерял сознание при получении травмы, и мое лечение перенесет. Еще не известно, не пострадала ли пушка от столкновения с Грегом! Привязал раненого ремнями к столу, и приказал его товарищам держать покрепче. С правой ногой управился быстро, а левая имела осколочный перелом, пришлось возиться дольше, пока все поставил на место. Грег выл, и пытался извиваться, но надежно зафиксированный, ремнями и товарищами, мне не помешал. По завершении операции напоил здоровяка спирто-опиумной настойкой. Вылакал он ее довольно большой объем, пока не затих в благотворном сне. Да, крепкий паренек, этот Грег. Пожалуй, при отсутствии пороха, да и пушки тоже, он мог бы швырять ядра на не менее короткое расстояние, нежели его любимое орудие.
Не успел хорошо отмыть руки, прибежал командир роты Батистен, у него половина роты мается животами, обгадили все ближайшие кусты. Теперь страдают еще и от непероносимой вони. Вот, засранцы — а как еще их назвать.
Еще в начале осады я провел работу с личным составом, старался приучить их, бестолковых грязнуль, к мытью рук перед приемом пищи, и регулярному мытью тела, к соблюдению самых элементарных правил личной гигиены. О-о-о, на меня смотрели, как на прокаженного. Люди привыкли мыться под дождем, а специально лезть в воду, для отмывания тела от грязи могут только отъявленные еретики или неразумные люди. Поваров всех рот обязал кипятить воду перед раздачей ее солдатам. До сегодняшнего дня все было нормально, ни у кого не было даже легкого расстройства желудка. И, вот, на тебе, обосралась почти вся рота.
Я не стал долго разбираться, а стал трясти повара роты. Крупный флегматичный швейцарец, на мои к нему претензии на удивление агрессивно и злобно ответил отборной бранью, схватившись за увесистый черпак. Очевидно, по его кухонному предположению, он вознамерился вразумить меня. Бестолковка твоя швейцарская… «Не на того напал ты, парень», — спокойно произнес я мысленно, и встретил разъяренного повара серией мощных ударов в корпус и голову. Повар икнул, и брякнулся рядом с котлом. Уже без попыток раскрыть свой поганый рот, делая лишь робкие дыхательные движения своими легкими — не мог же я лишить доблестных немытых швейцарских наемников кашевара. А учеба всем и всегда шла на пользу. Только умные понимают доброе слово, а бараны — добрый пинок ногой под ребра. За нашей «теплой и дружеской» беседой с любопытством наблюдал Батистен и тройка сержантов, с открытыми от удивления ртами. Я молча, не произнося ни единого звука, невозмутимо взял кожаные ремни и очень качественно связал туповатого грубияна. Закрепив концы ремней на дереве, звонко похлопал профилактируемого повара по толстым розовым щекам.