Море Осколков: Полкороля. Полмира. Полвойны

Если его узнают, об этом скоро услышит государь Одем и не мешкая поспешит закончить то, что начал на крыше Амвендской башни.
– Так вот они – курганы твоих предков?
Ничто сквозь спутанную шевелюру таращил глаза на север, вдоль длинного изгиба безлюдного побережья с травянистыми холмиками, высившимися по краю. Самый ближний, крутобокий, пестрел зеленью не дольше нескольких месяцев.
– Моего убитого отца Атрика. – Ярви подвигал челюстью. – И утонувшего дяди Атиля, и прочих королей, что правили Гетландом во тьме веков.
Ничто поскреб обросшую, грязную щеку.
– Свою клятву ты принес перед ними.
– Так же, как ты предо мною – свою.
– Не страшись. – Ничто ухмыльнулся, пока они пробирались сквозь толчею у ворот внешних городских стен. Той сумасшедшей, яркоглазой ухмылкой, которая только нагоняла на Ярви страху. – Плоть забывчива, но сталь – никогда.
Похоже, сестра Ауд знала дороги Торлбю лучше Ярви – уроженца и сына этого края. Его повелителя. Служительница вела их узкими улочками, зигзагами взбегавшими в гору, высокие и узкие дома мостились между скалистых выступов – сквозь кожу города проступали серые кости Гетской земли. Сестра вела их через мостки над полноводными протоками, где рабы наполняли кувшины для богачей. В конце концов она привела их на вытянутый, зауженный двор в тени угрюмой цитадели. Крепости, в которой Ярви родился и рос; беспрестанно унижался; учился, чтобы стать служителем; и однажды узнал, что стал королем.
– Вот и дом, – сказала сестра Ауд. Дом стоял у всех на виду. В прошлом Ярви часто здесь проходил.
– Для чего служителю Горма держать дом в Торлбю?
– Мать Скейр говорит, что мудрый служитель знает жилище врага лучше собственного.
Ярви хрюкнул:
– Мать Скейр не меньше матери Гундринг любит меткие поговорки.
Ауд повернула ключ.
– Они в ходу у всей Общины.
– Возьми Джойда. – Ярви потянул Сумаэль в сторонку и негромко добавил: – Ступайте в казначейство и найдите мою мать. – Если им улыбнется счастье, то Хурик будет на боевой площадке.
– И что я скажу? – спросила Сумаэль. – Что ее кличет мертвый сын?
– И что он, наконец, научился застегивать плащ. Приведи ее сюда.
– А если она мне не поверит?
Ярви представил себе лицо матери таким, как бывало, когда она опускала на него свой суровый взгляд. Весьма вероятно, что она усомнится.
– Тогда мы придумаем что-нибудь другое.
– А если она не поверит и прикажет меня казнить за нанесенное оскорбление?
Ярви помолчал.
– Тогда я придумаю что-нибудь другое.
– Кому средь вас была ниспослана недобрая погода и дурное оружие в схватке? – раскатился по площади звонкий голос. Перед величественным, недавно возведенным зданием с беломраморными колоннами собралась толпа. Перед толпой в рубище из мешковины стоял жрец. Раскинув руки, он воплями доносил до народа свое послание. – Чьи молитвы многим богам остались безответны?
– Мои молитвы всегда были настолько безответны, что я и молиться перестал, – проворчал Ральф.
– И нету в том удивления! – возвестил жрец. – Ибо нет на свете многих богов, но Бог едина! Никакие чары искусных эльфов не смогли сокрушить Ее! Объятья Единого Бога и врата Ее храма распахнуты настежь перед каждым из вас!
– Храма? – Ярви нахмурился. – Мать строила здесь монетный двор. Она собиралась чеканить монеты, все до одной равного веса. – Теперь же над входом парило солнце о семи лучах – солнце Единого Бога, бога Верховного короля.
– Она дарует вам свой кров, свою милость и свое пристанище! – горланил жрец. – Требуя взамен лишь одно: возлюбите Ее так, как она любит вас!
Ничто сплюнул на камни.
– Что с этой любовью станут делать боги?
– Здесь многое поменялось, – промолвил Ярви. – Окинув глазами площадь, он еще чуточку ниже натянул капюшон.
– Новый король, – Сумаэль облизнула шрам на губе, – новые порядки.
 
Небывалые ставки
 
Все услыхали, как отворилась дверь, и Ярви оцепенел. Все услыхали стук сапог в коридоре, и Ярви через силу сглотнул. Дверь в покои раскрылась, и Ярви сделал шаг навстречу – и замер, не в состоянии дохнуть…
 
Пригибаясь, вошли два раба – ладони на мечах. Два здоровенных инглинга в серебряных ошейниках. Ничто ощерился, сверкнула сталь – он потянул клинок из ножен.
– Нет! – выпалил Ярви. Этих двух он знал. Рабы его матери. А вот, в сопровождении Сумаэль, в комнату влетела та, кому они принадлежали.
И она не изменилась.
Статная и суровая, умащенные золотые волосы уложены сияющими завитками. На ней были драгоценности, но из тех, что поскромней. Великий ключ королевы, ключ от казны Гетланда, исчез с цепочки, ему на место пришел ключ поменьше, инкрустированный черными рубинами, похожими на капли пролитой крови.
Это Ярви тяжело было убедить спутников в своем королевском титуле, достоинство же и величие его матери само собой озарило комнату до самых углов.
– Боженьки, – прохрипел Ральф и, морщась, преклонил колени. А за ним поспешно опустились сестра Ауд, и Джойд с Сумаэль, и два раба. Ничто стал на колени последним, уперев глаза, как и кончик меча, в пол, так что на ногах остались только Ярви и его мать.
Она не отдала должное их порыву. Она безотрывно смотрела на Ярви, а тот на нее, словно никого больше не было рядом. Она двинулась к нему, не улыбаясь и не хмурясь, и остановилась немного поодаль – такая красивая, что глазам было больно смотреть, и он почувствовал, как их обожгло слезами.
– Мой сын, – прошептала она – и обхватила его, и прижала к себе. – Сынок. – И обняла так крепко, что ему стало даже немножко больно, и его лоб увлажнился от ее слез, а ее плечо – от его.
Ярви вернулся домой.
Прошло какое-то время, прежде чем мать отпустила его, продолжая держать за плечи и осторожно утирать его слезы со щек. До него дошло, что теперь он глядит ей в лицо, не поднимая головы. Значит, он вырос. Вырос во многих смыслах.
– Видимо, твоя подруга сказала правду, – проговорила она.
Ярви медленно кивнул:
– Я живой.
– И научился застегивать плащ, – добавила она, потянув застежку и убеждаясь, что плащ затянут туго.
Она слушала его рассказ молча.
Молча выслушала о набеге и сожжении Амвенда. О предательстве Одема и о том, как Ярви падал в соленые морские воды.
Неужто Гетланду достанется полкороля?
Молча она слушала и о том, как его обратили в раба и как раба продали. Лишь глаза ее то и дело возвращались к отметинам на его шее.
Одни негодные отбросы.
Под ее молчание он сбежал с корабля, сносил долгие муки во льдах, бился за жизнь среди эльфийских развалин – и Ярви, не переставая, думал о том, какая прекрасная из этого получилась бы песня. Ему бы только дожить до поры, когда слова положат на музыку.
Сами знаете, в хорошей песне не все герои доживают до конца.
И когда повествование дошло до гибели Анкрана, а затем до смерти Шадикширрам, Ярви вспомнил багряный нож в руке, вспомнил, как хрипел он, и хрипела она, и у него перехватило горло. И он закрыл глаза, не в силах говорить дальше.
В бою нужны обе руки. Но заколоть в спину хватит и одной.
А потом на его ладонь легла ладонь матери.
– Я горжусь тобой. И отец бы гордился. Важно только одно – ты вернулся ко мне.
– За это благодари вот этих четверых, – вымолвил Ярви, сглотнув кислые слюни.
Мать окинула его спутников внимательным взглядом.
– Я благодарна всем вам.
– Да ничего такого, – буркнул Ничто, не поднимая глаз и пряча лицо за копною спутанных волос.
– Приму с честью, – сказал Джойд, склоняя голову.
– Без него и мы не добрались бы, – промычал Ральф.
 
– Он с каждой милей раздражал, как болячка в заднице, – сказала Сумаэль. – В следующий раз я точно оставлю его в море.
– И где ты тогда сыщешь корабль, который повезет тебя домой? – ухмыльнулся Ярви.
– О, я придумаю что-нибудь другое, – съязвила она в ответ.