Берег тысячи зеркал (СИ)

Я поворачиваюсь, осматриваю палубу, и цепляюсь взглядом за улыбку на лице Веры. Ее волосы отросли за эти месяцы, но она не изменилась. На ней не вечернее платье, а моя ветровка. Она не промокла под дождем, а наоборот вспотела из-за жары. Вера не плачет, в ее глазах нет агонии и боли. Сейчас она светится из-за улыбки, и смотрит на Ханну.
Это и есть причина, почему я пожелал украсть ее хотя бы на одну ночь. Я хотел стереть боль с лица женщины, в которую влюбился без памяти. Хотел заставить ее забыться, и просто хотел. Так и есть. А главное, это доказывают все мои поступки. Я рос в обществе, где женщины охраняют свою репутацию, где семьи строго следят за избранниками своих детей, где любой поступок может поставить под сомнения моральные качества человека. Мы не понимаем иностранцев, а они не могут порой понять нас.
Но я влюбился в самую непонятную иностранку. Ирония в действии.
Весь обед Джеха с настороженностью бросает взгляды на Веру. Видимо он получил подробности про ее отца от нашей разведки. Как только Имо уводит женщин и Ханну в дом, Джеха подтверждает догадки. Он садится рядом, наливает себе соджу и кладет передо мной конверт.
Наши парни работают хорошо. Сутки не успели пройти, а все у нас на руках.
— Платини и Преображенский в явном сговоре, — тихо бросает Джеха, а выпив, садится ровнее. — Мы не знаем, какую роль в их сделке играет Вера, но ясно, что он внедрил ее в окружение Попова, с той же целью, что и Платини своего сына. И это еще не все.
Я вскидываю взгляд от новых фото из наружного видео наблюдения у Лувра, а Джеха наклоняется ближе и шепчет:
— Сару удалось поймать.
— Где? — задаю вопрос глухо и со злостью.
— В Лондоне, как я и предполагал. Наши ее взяли при передаче британцам пленок с переговоров атташе. С борта, Сан. Это она помогла Платини вывести из строя самолет. Хотела замести следы, а Платини питал надежды прикончить Ким Дже Сопа, тем самым инициировав расторжение контракта по острову.
Джеха умолкает. Его взгляд становится острым, но он его прячет тут же.
— Что? Говори, — нетерпеливо настаиваю.
— Это Сара рассказала Вере, что ты летчик. Знаю, ты догадывался и так, но… В общем, причины мы с тобой расценили не правильно. Это не женская ревность, Сан. Все куда сложнее. Преображенский с самого начала следил за дочерью. После возвращения Поля, и перед самой его смертью, отец Веры примчался в Париж. Платини естественно указал ему на человека, приближенного к нам. С самого начала, все, что делала Сара, чтобы навредить Вере, и вам… В общем, она ясно дала понять, что действовала по просьбе Преображенского. Ему не понравилась ваша связь с Верой. Более того… Только не кипятись. Хорошо?
— Джеха, — предупреждаю и качаю головой, что не намерен терпеть многозначительные паузы.
— Я разузнал про ее мужа.
Сделав глубокий вдох, жду. Нет смысла пенять на что-то. Я подозревал, что Джеха так и поступит.
— Он лежит в реабилитационном центре в Киеве. Действительно в очень сложном положении, но он не безнадежен.
— Она не могла наврать о таком, — я ощетиниваюсь тут же.
— Потому что солгали ей, Сан, — тихо и явно устыдившись, отвечает друг.
Его слова вызывают ступор. Это чудовищно. Если мои догадки верны, то поступок ее отца мерзкий и подлый. В памяти всплывает рассказ Веры об отце, а к горлу подступает горечь. Немыслимая бесчеловечность.
— Ты хочешь сказать, что отец намеренно скрывал от дочери реальное состояние ее мужа? Зачем? Чтобы отправить в Париж? Чтобы она согласилась уехать и бросить его? — убито спрашиваю, а пальцами сжимаю конверт и снимки с такой силой, что бумага трещит.
— И намеренно развел их. От ее имени заплатил нужные деньги, подготовил все документы сам. Пока Вера была в Париже, именно Преображенский инициировал развод совместно с родителями ее мужа. Он все провернул с одной целью — чтобы Вера оставалась в Париже, и не возвращалась обратно домой.
— Она сказала, что отец был против ее помощи мне, — снова бросаю взгляд на снимки.
— Теперь это кажется весьма логичным.
 
Джеха не успевает закончить. Вера выходит во двор с Ханной. Дочка тянет ее к выходу на лестницу, видимо, чтобы показать мозаику вблизи, но Вера не понимает. Просто кивает и улыбается. Она не знает языка, и просто доверяет Ханне. Идет за ней следом, как за поводырем. Проявляла ли она такое же доверие к отцу, который совершив подобное, сделал собственную дочь слепой марионеткой?
Джеха встречает мой взгляд с пониманием. Он убедился в том, что Вера не пыталась манипулировать ни мной, ни кем либо еще. Он, наконец, понял, что манипулировали Верой.
— Ситуация стала спокойнее, — он начинает осторожно. — Ее надо отпустить. Рассказать все, и отправить домой, Сан. Иначе, Платини, может навредить ей, или ее мужу еще больше.
— Знаю, — сухо отвечаю и поднимаюсь.
Но я должен попытаться еще раз. Боюсь, даже отпустив, не перестану ждать… и пытаться.
— Забронируй ей билет на вечерний рейс, — прошу Джеха об услуге, и киваю на конверт. Я знаю, что она уйдет опять. Но хочу обмануться еще один раз снова. — Я отвезу ее сам, но сперва, поговорю. Конверт оставь в своей машине. Если позволишь…
— Конечно, — Джеха кивает. — Мы с Кан Мари приехали не на один день. Сам знаешь, как она привязана к Ханне. Бери тачку, и поставь в этой истории точку, пока не поздно.
Я смотрю на друга, и понимаю мотивы его просьбы. Джеха волнуется обо мне, и по-прежнему уверен, что Вера не лучший выбор. Однако он сделан, и его еще очень долго ничего не изменит. А может, и никогда.
Кивнув Имо, которая вышла во двор с Кан Мари, я иду в сторону лестницы и забора над склоном. Шаги почти беззвучны, ведь их заглушает шум моря и ветра. Я всегда любил это место, здесь — под забором матери Бон Ра, часто прятался, когда отец входил в особый алкогольный раж.
Сейчас у этого забора стоит Вера. Присев, она внимательно рассматривает несколько метров сверкающей мозаики, выложенной в причудливые фигурки животных, цветов, и пейзажей. Ханна умудрилась изобразить осколками даже очертания леса и луны над ним.
Несколько минут я не тревожу их. Хочу насладиться этой картиной. Так она мне нравится, и так отпечатывается в самом укромном уголке души.
Ее взгляд, чистый и светлый, обращен вверх. Пухлых губ касается улыбка. Ведомые порывами ветра, по ним плавно двигаются светлые пряди волос. Вера светится на солнце, и дело не в том, что она одета в белое. Она сама похожа на солнце, которое заставляет сверкать осколки зеркал ярче.
— Аппа. *(Папа) — Ханна замечает меня первой. Малышка машет, подзывая ближе, но я смотрю на Веру. Мы смотрим друг на друга, и у каждого в глазах молчаливое согласие. — Папа, иди к нам. Помоги мне рассказать Вере про мозаику. Я хочу рассказать ей, что это твой маяк.
Ханна подбегает, тянет за руку, и я, наконец, делаю шаг. Как только подхожу, решаю, что смысла больше ждать нет.
Пора поговорить.
— Пресса успокоилась. Ты можешь улететь сегодня вечером, Вера. Но сперва, я прошу тебя поехать со мной.
Мои слова Вера встречает, молча, а кивнув, улыбается Ханне.
— Аппа, ты рассказал про маяк? Да?
— Да, милая. Вера знает, и ей очень нравится. Она считает, что у тебя талант, — отвечаю и глажу Ханну по голове.
Дочка поворачивается к Вере. Она искренне улыбается, и легко кивает в поклоне, благодаря за похвалу.
— Ханна, иди, помоги Мари-ши и хальмони*(бабушке). Нам с Верой нужно поговорить. Разрешишь? — аккуратно интересуюсь, а Ханна кивает.
Она быстро обнимает Веру, а со словами, что ждет ее во дворе, убегает к бабушке и Мари. Проследив за тем, как дочь скрывается за поворотом, возвращаюсь к Вере.
— Как насчет, научить тебя водить лодку? — хрипло, и на низких тонах спрашиваю, зная, что вряд ли этот разговор будет простым.
Вера опускает взгляд, а повернувшись к морю, тихо отвечает:
— Ты снова пытаешься тянуть время, Сан. Это бесполезно.
— Позволь сделать все, как в тот день у Монмартра. Только сделать в этот раз действительно правильно.