11/22/63

8




Когда я приехал в больницу, на этаже Сейди раздавали обед — китайское рагу. Запах вызвал яркий образ: кровь, льющаяся рекой по руке и предплечью Джона Клейтона перед тем, как он упал на ковер, слава Богу, лицом вниз.

— Добрый день, мистер Амберсон, — поздоровалась со мной старшая сестра, седеющая женщина в накрахмаленном белоснежном чепце и халате, как только я расписался в регистрационной книге. К ее необъятной груди крепились карманные часы. Она смотрела на меня из-за баррикады букетов. — Вчера вечером там громко кричали. Я рассказываю вам только потому, что вы ее жених, верно?

— Верно, — кивнул я. Конечно же, мне хотелось быть женихом Сейди, обезобразили ей лицо или нет.

Старшая медсестра наклонилась ко мне между двух заполненных цветами ваз. Несколько маргариток коснулись ее волос.

— Послушайте, обычно я не сплетничаю о моих пациентах и осекаю молодых медсестер, которые это делают. Но как отнеслись к ней ее родители — это неправильно. Наверное, я не могу винить их в том, что они приехали из Джорджии с родителями этого психа, но…

— Подождите. Данхиллы и Клейтоны приехали на одном автомобиле?

— Как я понимаю, они общались и в более счастливые дни, и это нормально, но зачем говорить, навещая родную дочь, что их добрые друзья Клейтоны сейчас внизу, забирают тело из морга… — Она покачала головой. — Папаша не пикнул, но эта женщина…

Она огляделась, чтобы убедиться, что мы по-прежнему одни, потом вновь посмотрела на меня. Ее простое, деревенское лицо потемнело от ярости.

— Она не замолкала ни на секунду. Один вопрос о том, как чувствует себя ее дочь, а потом бедные Клейтоны то, бедные Клейтоны сё. Ваша мисс Данхилл сдерживалась, пока ее мать не заявила, что из-за этой постыдной истории им опять пришлось сменить церковь. Тут девушка не выдержала и начала кричать, требуя, чтобы они немедленно убирались.

— Молодец.

— Я услышала, как она кричит: «Хотите взглянуть, что сделал со мной сын ваших добрых друзей?» — бросила все и побежала к ней. Она пыталась сорвать повязку. А ее мать… она наклонилась вперед, мистер Амберсон. У нее горели глаза. Она действительно хотела увидеть. Я их выпроводила и попросила дежурного врача сделать мисс Данхилл укол успокоительного. Отец — не мужчина, а мышонок — попытался извиниться за жену. «Она не знала, что расстраивает Сейди», — говорит он. «Что ж, — отвечаю я, — а как насчет вас? Язык проглотили?» И знаете, что сказала женщина перед тем, как они вошли в лифт?

Я покачал головой.

— Она сказала: «Я не могу его винить, просто не могу. Он играл в нашем дворе, такой милый мальчик». Можете вы в это поверить?

Я мог. Потому что, образно говоря, уже встречался с миссис Данхилл. Она бежала за своим сыном по Западной Седьмой улице и орала во всю мощь легких: Остановись, Роберт, не иди так быстро, я еще с тобой не закончила.

— Возможно, вы найдете ее… очень взвинченной, — добавила старшая медсестра. — Я просто хотела, чтобы вы знали, что на то есть причина.





9




Она не была взвинчена. Такой вариант устроил бы меня больше. Если есть такое понятие, как глубокая депрессия, то вечером Пасхального воскресенья Сейди пребывала именно в этом состоянии. Она сидела на стуле, перед ней стояла нетронутая тарелка с китайским рагу. Сейди похудела, ее длинное тело, казалось, тонуло в больничном халате, который она запахнула, увидев меня.

Правда, она улыбнулась — той половиной лица, которая могла улыбаться, — и подставила здоровую щеку для поцелуя.

— Привет, Джордж… я лучше буду так тебя называть, да?

— Пожалуй. Как ты, милая?

— Они говорят, что лучше, но у меня такое ощущение, будто кто-то облил мне лицо керосином и поджег. И все потому, что меня сняли с обезболивающих. Не дай Бог, чтобы я подсела на наркотики.

— Если тебе нужны обезболивающие, я могу с кем-нибудь поговорить.

Она покачала головой.

— От них у меня туман в голове, а мне нужно подумать. Опять же, с ними трудно контролировать эмоции. Вчера я поругалась с отцом и матерью.

В палате стоял только один стул — если не считать за таковой унитаз в углу, — поэтому я сел на кровать.

— Старшая сестра ввела меня в курс дела. Судя по тому, что она подслушала, ты имела полное право сорваться.

— Возможно, но какой в этом прок? Мама никогда не изменится. Она может часами говорить о том, что при родах я едва не убила ее, но на других ей наплевать. Ей недостает такта, а еще больше чего-то другого. Как-то это называется, но я не могу вспомнить.

— Сочувствия?

— Да. И у нее очень острый язык. Долгие годы она хлестала им отца. И теперь он редко раскрывает рот.

— Тебе больше не обязательно видеться с ними.

— Я думаю, мне придется. — Мне все меньше нравился ее спокойный, отстраненный голос. — Мама говорит, что они приготовили мою прежнюю комнату, а больше мне идти просто некуда.

— Твой дом в Джоди. И твоя работа.


— По-моему, мы об этом говорили. Я собираюсь написать заявление об уходе по собственному желанию.

— Нет, Сейди, нет. Это очень плохая идея.

Она попыталась улыбнуться.

— Ты говоришь, как миз Элли, которая не поверила тебе, когда ты сказал, что Джонни опасен. — Подумала, потом добавила: — Разумеется, я тоже не поверила. До самого конца вела себя как дура, да?

— У тебя есть дом.

— Это правда. И платежи по закладной, которые я вносить не могу.

— Я заплачу.

Это до нее дошло. На лице отразился шок.

— Ты не сможешь!

— Если на то пошло, смогу. — И смог бы, во всяком случае, какое-то время. А при необходимости я мог рассчитывать на Кентуккийское дерби и Шатогея. — Я переезжаю из Далласа и буду жить у Дека. Арендной платы он с меня не берет, так что появятся деньги для выплат по закладной.

Слеза, собравшаяся на ресницах правого глаза, задрожала.

— Ты не понимаешь. Я не могу заботиться о себе, пока не могу. И ухаживать за мной нигде не будут, кроме как дома, где мама наймет медсестру, чтобы та помогала с самым сложным. У меня еще осталась гордость. Не слишком много, но осталась.

— Я позабочусь о тебе.

Она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Ты меня слышала. И когда дело касается меня, Сейди, ты можешь засунуть гордость в то самое место, куда не заглядывает солнце. Так уж вышло, что я тебя люблю. И если ты любишь меня, то должна перестать нести бред о возвращении домой к своей крокодилихе-матери.

Ей удалось выдавить из себя улыбку, а потом она замерла, задумавшись, положив руки на укрытые больничным халатом колени.

— Ты приехал в Техас, чтобы что-то сделать, а не ухаживать за школьной библиотекаршей, которая оказалась слишком глупой и не смогла осознать нависшей над ней опасности.

— Мое дело в Далласе может подождать.

— Может?

— Да. — Вот так все и решилось. Ли отправлялся в Новый Орлеан, я возвращался в Джоди. Прошлое продолжало бороться со мной и выиграло этот раунд. — Тебе нужно время, Сейди, а у меня время есть. Мы можем провести его вместе.

— Я тебе не нужна. — Она понизила голос почти до шепота. — Такая, как сейчас.

— Нужна.

Она смотрела на меня глазами, которые боялись надеяться, но все равно надеялись.

— Почему?

— Потому что ты — лучшее, что у меня есть.

Здоровая сторона ее рта задрожала. Слеза покатилась по щеке, за ней последовали другие.

— Если мне не придется возвращаться в Саванну… если не придется жить с ними… с ней… тогда мне, возможно… я не знаю… чуть полегчает.

Я обнял ее.

— Тебе полегчает.

— Джейк? — Ее голос глушили слезы. — Ты сможешь кое-что сделать для меня, перед тем как уйдешь?

— Что, милая?

— Унеси это чертово китайское рагу. От его запаха меня мутит.





10