11/22/63

Глава 19




1




Пришествие Джорджа де Мореншильдта случилось пятнадцатого сентября, в субботу, во второй половине этого мрачного и дождливого дня. Он сидел за рулем «кадиллака» цвета кофе, совсем как в песне Чака Берри. Компанию ему составляли Джордж Баух, его я уже видел, и еще один мужчина, мне незнакомый, сухощавый, с ежиком седых волос и прямой спиной военного, отдавшего армии много лет и, судя по всему, не пожалевшего об этом. Де Мореншильдт обошел автомобиль и открыл багажник. Я поспешил за дистанционным микрофоном.

Когда вернулся, Баух держал в руках складной манеж, мужчина с военной выправкой — ворох игрушек. Де Мореншильдт ничего не нес и первым поднялся по лестнице, вскинув голову и расправив плечи. Высокий, крепко сложенный, с зачесанными чуть набок седеющими волосами, он всем своим видом говорил (по крайней мере мне): Мои дела, цари, узрите — и отчайтесь. Ибо я ДЖОРДЖ.

Я вставил в розетку штепсель магнитофона, надел наушники и навел миску с микрофоном на дом на другой стороне улицы.

Марины в гостиной не было. Ли сидел на диване, читал при свете стоявшей на комоде лампы какую-то толстую книгу в бумажной обложке. Услышав шаги на крыльце, он нахмурился и бросил книгу на кофейный столик. Наверняка он думал: Опять эти чертовы эмигранты.

Но Ли поднялся, чтобы ответить на стук в дверь. Он протянул руку незнакомцу с серебристыми волосами, но де Мореншильдт удивил его — и меня, — обняв Ли и расцеловав в обе щеки. Потом, взяв за плечи, отстранил Освальда на расстояние вытянутой руки. Заговорил громко, с сильным, как мне показалось, немецким, а не русским акцентом:

— Дайте мне взглянуть на человека, который отправился в столь дальние края и вернулся, сохранив идеалы!

Вновь обнял Ли. Голова последнего чуть возвышалась над плечом де Мореншильдта, и я увидел нечто еще более удивительное: Ли Харви Освальд улыбался.





2




Марина вышла из малой спальни с Джун на руках. Радостно вскрикнула, увидев Бауха, и поблагодарила его за манеж и за игрушки, которые называла, с учетом ограниченного запаса слов, «детские, чтобы играть». Сухощавого мужчину Баух представил как Лоренса Орлова — полковника Лоренса Орлова, если изволите, — а де Мореншильдта — как «друга русского сообщества».

Баух и Орлов принялись расставлять манеж посреди гостиной. Марина стояла рядом с ними, щебеча на русском. Как и Баух, Орлов не мог оторвать глаз от молодой русской мамы. Марина вышла к ним в топике и шортах, выставлявших напоказ бесконечно длинные ноги. Улыбка Ли поблекла. Он возвращался к привычной угрюмости.

Только де Мореншильдт этого не допустил. Он заметил лежавшую на кофейном столике книгу, которую читал Ли, и поднял ее.

— «Атлант расправил плечи»? — Он обращался только к Ли, полностью игнорируя остальных, которые восторгались новым манежем. — Айн Рэнд? И зачем это читать молодому революционеру?

— Чтобы знать своего врага, — ответил Ли, а когда де Мореншильдт радостно расхохотался, вновь заулыбался.

— И что вы думаете cri de coeur мисс Рэнд? — Когда я прослушивал пленку, эта фраза зацепила меня: она практически полностью повторила вопрос, который задала Мими Коркорэн, спрашивая меня о романе «Над пропастью во ржи».

— Я думаю, она проглотила ядовитую наживку, — ответил Освальд, — а теперь зарабатывает деньги, продавая ее другим людям.

— Совершенно верно, мой друг. Лучше и не скажешь. Я в этом уверен. Но придет день, когда все рэнд этого мира ответят за свои преступления. Вы в это верите?

— Я это знаю, — будничным тоном ответил Ли.

Де Мореншильдт сел на диван, похлопал по нему рядом с собой.

— Присядьте. Я хочу услышать о ваших приключениях на моей родине.

Но тут Баух и Орлов подошли к Ли и де Мореншильдту. Далее все заговорили на русском. На лице Ли отражалось сомнение, однако де Мореншильдт что-то сказал ему, после чего Ли кивнул и повернулся к Марине. Его слов я не понял, но взмах руки в сторону двери и не требовал комментариев: Иди, мол, иди.

Де Мореншильдт бросил ключи Бауху, который их не поймал. Когда он наклонился, чтобы поднять ключи с истертого зеленого ковра, де Мореншильдт и Ли обменялись веселыми взглядами. Затем Баух и Марина с малышкой на руках вышли из гостиной и уехали на роскошном «кадиллаке» де Мореншильдта.

— Теперь у нас будет несколько минут покоя, мой друг. — Де Мореншильдт повернулся к Ли. — И мужчины раскроют бумажники, что хорошо, правда?

— Меня мутит от постоянного раскрывания бумажников, — ответил Ли. — Рина начинает забывать, что мы вернулись в Америку не для того, чтобы купить новый холодильник и кучу платьев.

Де Мореншильдт отмел его нытье.

— Пот со спины капиталистического борова. Парень, разве не достаточно того, что ты живешь в таком жалком доме?

— Да уж, он оставляет желать лучшего.

Де Мореншильдт хлопнул Ли по спине с такой силой, что тот едва не слетел с дивана.


— Крепись! За все, что ты терпишь сейчас, потом тебе воздастся сторицей. Ты ведь в это веришь? — А после кивка Ли добавил: — Расскажи мне, как идут дела в России, товарищ… можно я буду называть тебя «товарищ», или тебя не устраивает такая форма обращения?

— Назовите хоть горшком, только в печь не ставьте. — И Ли рассмеялся. Я видел, что он тянется к де Мореншильдту, как цветок — к солнцу после дождя.

Ли заговорил о России. Многословно и помпезно. Меня не очень-то интересовали его разглагольствования о том, как коммунистическая бюрократия отняла у народа все блестящие довоенные социалистические идеи (о Великой сталинской чистке тридцатых годов он не упомянул). Ли назвал Никиту Хрущева идиотом, однако и эти его суждения не вызвали у меня никакого интереса: в любой здешней парикмахерской или будке чистильщика обуви американских лидеров называли точно так же. Менее чем через четырнадцать месяцев Освальд мог изменить курс истории — но оставался занудой.

Заинтересовало меня другое: как слушал де Мореншильдт. В этом он не отличался от самых обаятельных и харизматических личностей. Всегда задавал нужный вопрос в нужное время, не отрывал глаз от лица говорящего, ненавязчиво подводя своего собеседника к мысли, что тот — самый знающий, самый мудрый, самый интеллектуальный человек на всей планете. И вполне возможно, что с таким слушателем Ли встретился впервые в жизни.

— Я вижу, что у социализма осталась только одна надежда, — подвел черту Ли, — и это Куба. Там революция еще чиста. Я надеюсь когда-нибудь поехать туда. Может, получить гражданство.

Де Мореншильдт степенно кивнул:

— Не самый худший вариант. Я там часто бывал до того, как нынешняя администрация значительно усложнила поездки на остров. Прекрасная страна… А теперь, спасибо Фиделю, эта прекрасная страна принадлежит людям, которые там живут.

— Я это знаю. — Ли сиял.

— Но! — Де Мореншильдт назидательно поднял палец. — Если ты веришь, что американские капиталисты позволят Фиделю, Раулю и Че беспрепятственно творить свою магию, то живешь в мире грез. Шестеренки уже крутятся. Ты знаешь этого Уокера?

Я навострил уши.

— Эдвина Уокера? Генерала, которого уволили? — спросил Ли.

— Его самого.

— Я знаю его. Живет в Далласе. Баллотировался в губернаторы и получил коленом под зад. Потом ездил в Миссисипи, чтобы вместе с Россом Барнеттом[134] противодействовать попытке Джеймса Мередита[135] провести десегрегацию «Оле Мисс». Еще один маленький Гитлер сегрегации.

— Он расист, несомненно, но для него идея сегрегации и ку-клукс-клановские ритуалы — всего лишь подручные средства. Борьбу с правами негров он воспринимает как дубинку, которой можно разнести социалистические принципы, пугающие его и ему подобных. Джеймс Мередит? Коммунист. НАСПЦН[136]? Ширма. СККНД[137]? Видимость черная, содержимое красное.

— Конечно, — кивнул Ли. — Именно так они и работают.

Не могу сказать, верил ли де Мореншильдт в то, что говорил, или просто заводил Ли.

— И в чем эти уокеры, и барнетты, и скачущие проповедники вроде Билли Грэхема или Билли Джеймса Харгиса видят движущую силу злобного коммунистического монстра, любящего черных? В России!

— Это я знаю.

— А что они считают занесенным кулаком коммунизма в девяноста милях от Соединенных Штатов? Кубу! Уокер больше не носит военную форму, но его лучший друг по-прежнему на службе. Ты знаешь, о ком я говорю?

Ли покачал головой. Его глаза не отрывались от лица де Мореншильдта.

— О Кертисе Лемее[138]. Еще одном расисте, который видит коммунистов за каждым кустом. В чем Уокер и Лемей убеждают Кеннеди? Разбомбить Кубу! Вторгнуться на Кубу! Превратить Кубу в пятьдесят первый штат! Позор в Заливе свиней только прибавил им решимости! — В речи де Мореншильдта восклицательными знаками служили удары кулака по бедру. — Такие, как Уокер и Лемей, куда более опасны, чем эта сучка Рэнд, и не потому, что они при оружии. А потому что у них есть сторонники.

— Я признаю, что такая опасность существует, — кивнул Ли. — И начал формировать в Форт-Уорте группу «Руки прочь от Кубы». Человек десять уже заинтересовались.

Для меня это стало новостью. Насколько я знал, Ли в Форт-Уорте занимался только сборкой алюминиевых сетчатых дверей да регулировкой дворовой вертушки для сушки белья в тех редких случаях, когда Марине удавалось уговорить его развесить детские пеленки.

— Тебе лучше действовать быстро, — пробурчал де Мореншильдт. — Куба — рекламный щит революции. Когда угнетаемые граждане Никарагуа, или Гаити, или Доминиканской республики смотрят на Кубу, они видят мирное аграрно-социалистическое общество, в котором сбросили диктатора и разогнали тайную полицию, причем кое-кому загнали в зад его же дубинку.

Ли рассмеялся.

— Они видят переданные крестьянам огромные плантации сахарного тростника и фермы, на которых «Юнайтед фрут» использовала рабский труд. Видят «Стандард ойл», выставленную за дверь. Видят, что казино, управлявшиеся мафией Лански…

— Я знаю, — вставил Ли.

— …закрыты. Ослиных шоу больше нет, друг мой, и женщины, которые раньше продавали свое тело… и тела своих дочерей… вновь нашли честную работу. Батрак, при подонке Батисте умиравший на улице, теперь идет в больницу, где его лечат как человека. А почему? Потому что при Фиделе и врач, и батрак равны.

— Я это знаю. — По голосу Ли чувствовалось, он одобряет и приветствует все эти изменения.

Де Мореншильдт вскочил с дивана и закружил у нового манежа.

— Ты думаешь, Кеннеди и его ирландская клика оставят на месте этот рекламный щит? Этот маяк, посылающий луч надежды?

— Мне нравится Кеннеди. — Ли смутился от собственного признания. — Несмотря на Залив свиней. Это план Эйзенхауэра, знаете ли.

— Большая часть Вэ-гэ-а любит президента Кеннеди. Ты знаешь, что такое Вэ-гэ-а? Заверяю тебя, эта дура, написавшая «Атлант расправил плечи», знает. Великая глупая Америка, вот что это такое. Граждане США живут в радости и умирают счастливыми, если у них есть холодильник, который делает лед, два автомобиля в гараже и «Сансет стрип, семьдесят семь» по телику. Великая глупая Америка любит улыбку Кеннеди. О да. Да, конечно. У него восхитительная улыбка, я это признаю. Однако, как сказал Шекспир, человек может улыбаться — и быть злодеем. Ты знаешь, что Кеннеди одобрил план ЦРУ по физическому устранению Кастро? Да! Они уже пытались — и, слава Богу, провалились — три или четыре раза. Я узнал это от моих компаньонов по нефтяному бизнесу на Гаити и в Доминиканской республике, Ли, и это надежная информация.

На лице Ли отразился страх.

— Но у Фиделя есть могучий друг — Россия, — продолжил де Мореншильдт, вышагивая у манежа. — Это не Россия ленинских грез — или твоих, или моих, — но, возможно, у них найдутся свои причины поддержать Фиделя, если Америка предпримет еще одну попытку вторжения. И попомни мои слова: Кеннеди способен предпринять такую попытку, и скоро. Он прислушается к Лемею. Прислушается к Даллесу и Энглтону[139] из ЦРУ. Все, что ему нужно, так это хороший предлог, а потом он это сделает, чтобы показать миру, что он не трус.

Они продолжили разговор о Кубе. Вернулся «кадиллак», на заднем сиденье лежала гора продуктов — их хватило бы на месяц, а то и дольше.

— Черт, — вырвалось у Ли. — Они вернулись.