11/22/63

Я увидел свое приглашение, лежавшее рядом с пишущей машинкой, и ощутил укол вины. Оно лежало там уже три дня, а я еще не вскрыл конверт.

— Ты хочешь пойти? — спросил я.

— Я не против того, чтобы выйти в свет. — Пауза. — Где ты был все это время?

— В Форт-Уорте. — Едва не добавил: Рождественские покупки. Но я ездил туда за другим. Если что и купил, так это информацию. И ключ от входной двери.

— Прошелся по магазинам?

Вновь мне пришлось бороться с собой, чтобы не солгать.

— Я… Сейди, не могу сказать.

Последовала долгая-долгая пауза. Я пожалел о том, что не курю. Возможно, приобрел зависимость от табачного дыма. Бог свидетель, меня обкуривали весь день, каждый день. В учительской постоянно висела синеватая дымка.

— Это женщина, Джордж? Другая женщина? Или я слишком любопытна?

Что ж, я встречался с Айви, но Сейди подразумевала другое.

— По женской части для меня существуешь только ты.

Еще одна долгая-долгая пауза. В реальном мире Сейди двигалась неуклюже, но в своих мыслях — никогда. Наконец она заговорила:

— Ты многое знаешь обо мне, в том числе и такое, чего я никогда никому не говорила, а я о тебе ничего не знаю. Только что это осознала. Сейди может тупить, Джордж, правда?

— Ты совсем не тупишь. И одно ты знаешь точно: я тебя люблю.

— Да… — В ее голосе звучало сомнение. Я вспомнил дурной сон, приснившийся мне в «Кэндлвуд бунгалос», и осторожность, отразившуюся на лице Сейди, когда на ее вопрос я ответил, что ничего не помню. И теперь ее голос выражал ту самую осторожность? А может, уже что-то другое. Подозрительность?

— Сейди? У нас все хорошо?

— Да. — В голосе прибавилось уверенности. — Полный порядок. За исключением вечеринки у тренера Бормана. Что мы будем с ней делать? Помни, там будут едва ли не все учителя, и многие напьются еще до того, как миссис Тренер пригласит всех к шведскому столу.

— Давай пойдем, — ответил я с напускной беззаботностью. — Отдохнем и оторвемся.

— Отор?..

— Развлечемся. Я об этом. Уйдем через час, максимум через полтора. Пообедаем в «Седле». Тебя устроит?

— Отлично. — Мы напоминали пару, обсуждающую второе свидание после не очень удачного первого. — Мы оба получим удовольствие.

Я подумал об Айви Темплтон, унюхавшей призрак духов Сейди и спросившей, знает ли моя девушка, что я езжу в Форт-Уорт по ночам и занимаюсь там хрен знает чем. Я подумал о Деке Симмонсе, сказавшем, что есть только один человек, который должен знать всю правду о том, где я был и что делал. Но собирался ли я открыть Сейди, что хладнокровно убил Фрэнка Даннинга, чтобы предотвратить убийство его жены и четверых детей? Что приехал в Техас, чтобы предотвратить убийство Кеннеди и изменить ход истории? И это мне по силам, потому что я прибыл из будущего, где мы могли бы общаться через Интернет, пользуясь мгновенной передачей сообщений?

— Сейди, все будет хорошо. Я тебе обещаю.

— Отлично, — повторила она, потом добавила: — Увидимся завтра, Джордж, в школе. — И положила трубку, мягко и вежливо.

Я несколько секунд подержал трубку в руке, уставившись в никуда. В окна, выходившие на задний двор, что-то застучало. Дождь все-таки стал ледяным.





Глава 16




1




Рождественская вечеринка у тренера Бормана провалилась, и не только потому, что над ней витал призрак Винса Ноулса. Двадцать первого декабря Бобби Джил Оллнат надоело смотреть на красный шрам, бегущий по левой стороне лица до нижней челюсти, и она выпила пригоршню снотворных таблеток матери. Не умерла, но ей пришлось провести две ночи в «Паркленд мемориал», той самой больнице, где умрут президент и его убийца, если только мне не удастся изменить ход истории. В 2011 году, конечно же, появятся больницы и поближе, в Кайлине, может, и в Раунд-Хилле, но в тот год, когда я работал учителем на полной ставке в ДОСШ, их еще и не проектировали.

Обед в «Седле» тоже не удался. В зале не осталось ни одного свободного столика, вокруг царило предрождественское веселье, но Сейди отказалась от десерта и попросила отвезти ее домой, сославшись на головную боль. Я ей не поверил.

Новогодние танцы в местном клубе «Гранджа» прошли чуть живее. Выступала группа из Остина, «Джокерс», и они действительно выкладывались по полной. Под провисшими сетями, наполненными воздушными шариками, мы с Сейди отплясывали, пока не стерли ноги. В полночь «Джокерс» грянули «Старое доброе время» в аранжировке «Венчерс», и солист группы крикнул: «Пусть все ваши мечты исполнятся в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором!»

Вокруг нас медленно опускались воздушные шарики. Я поцеловал Сейди и пожелал ей счастливого Нового года, когда мы кружились в вальсе, но не почувствовал улыбки на ее губах, хотя весь вечер она смеялась и веселилась.

— И тебе счастливого Нового года, Джордж. Могу я выпить стакан пунша? Во рту пересохло.


К чаше с пуншем, сдобренным спиртным, стояла длинная очередь, к чаше без спиртного — короткая. Я получил картонный стаканчик с розовой смесью лимонада и имбирного эля, но, вернувшись туда, где оставил Сейди, ее не нашел.

— Думаю, она пошла подышать свежим воздухом, дружище, — сказал мне Карл Джейкоби, один из четырех учителей труда. Вероятно, самый лучший, но в этот вечер я бы не подпустил его к станкам и инструментам на двести ярдов.

Я заглянул под пожарную лестницу, где собирались курильщики. Сейди там не было. Пошел к «санлайнеру». Она сидела на пассажирском сиденье. Пышная юбка занимала все пространство до приборного щитка. Один Бог знал, сколько она надела нижних юбок. Она курила и плакала.

Я сел за руль. Попытался ее обнять.

— Сейди, что такое? Что такое, милая? — Как будто я не знал. Как будто не знал уже какое-то время.

— Ничего. — Слезы полились сильнее. — У меня месячные, вот и все. Отвези меня домой.

Дом ее находился в каких-то трех милях, но ехали мы очень долго. Не произнесли ни слова. Я свернул на ее подъездную дорожку и заглушил двигатель. Она перестала плакать, но так ничего и не сказала. Я тоже. Иногда молчание бывает уютным, однако сегодня оно убивало.

Сейди достала из сумочки пачку сигарет, посмотрела на нее, убрала обратно. Застежка щелкнула чересчур громко. Сейди повернулась ко мне. Волосы черным облаком окутывали белый овал лица.

— Ты хочешь мне что-нибудь сказать, Джордж?

Больше всего мне хотелось сказать, что зовут меня не Джордж. Мне уже не нравилось это имя. Я чуть ли не возненавидел его.

— Да. Во-первых, я тебя люблю. Во-вторых, я не делаю ничего постыдного. Более того, ничего такого, из-за чего стыдилась бы ты.

— Хорошо. Это хорошо. И я люблю тебя, Джордж. Но я собираюсь тебе кое-что сказать, если ты согласишься выслушать.

— Я всегда готов тебя слушать. — Но она напугала меня.

— Все может оставаться, как и прежде… сейчас. Пока я замужем за Джоном Клейтоном, хотя наш брак существует только на бумаге и не скреплен должным образом, я чувствую, что есть вопросы, которые я не вправе задавать тебе… и о тебе.

— Сейди…

Она приложила пальцы к моим губам.

— Сейчас. Но я больше не позволю мужчине класть швабру в кровать. Ты меня понимаешь?

Она быстро поцеловала меня в губы, к которым только что прикасались ее пальцы, выскочила из «санлайнера» и пошла по дорожке, роясь в сумочке.

Так начался 1962 год для человека, который называл себя Джорджем Амберсоном.





2




Новогоднее утро выдалось ясным и холодным, а синоптик из передачи «Утренняя информация для фермеров» предупредил, что в низинах возможны заморозки и туман. Обе лампы со встроенными микрофонами я хранил в гараже. Положил одну в автомобиль и поехал в Форт-Уорт. Думал, что если и есть день, когда бесконечная суета на Мерседес-стрит замирает, так это первое января. Оказался прав. На улице стояла тишина… совсем как в мавзолее Трекеров, когда я затащил туда тело Фрэнка Даннинга. На вытоптанных лужайках лежали перевернутые трехколесные велосипеды и игрушки. Какой-то весельчак оставил самую большую игрушку — чудовищно старый «меркюри» — у самого крыльца. Даже двери не закрыл. На проезжей части, где выжженная солнцем глина заменяла асфальт, валялись бумажные гирлянды, в сточных канавах красовалось множество банок из-под пива, в большинстве своем — «Одинокой звезды».

Я посмотрел на дом 2706. Никто не выглядывал из большого окна, но Айви говорила правду: из него открывался прекрасный вид на происходящее в гостиной дома 2703.

Я припарковался на длинных полосах из бетонных плит, служивших подъездной дорожкой, словно имел полное право на участок и дом, где прежде жила семья неудачливых Темплтонов. Достал из «санлайнера» лампу и новенький ящик для инструментов и направился к входной двери. Испугался, когда новый ключ сначала не пожелал открывать дверь. Смазал его слюной, чуть пошевелил им в замочной скважине, и он повернулся. Я вошел в дом.

Насчитал четыре комнаты, включая ванную, дверь которой висела на одной петле. Комбинированная гостиная-кухня. Плюс две спальни. В одной, размером побольше, стояла кровать без матраса. Я вспомнил слова Айви: Все равно что везти собаку в отпуск, да? В маленькой спальне Розетта мелками нарисовала девочек на стенах, с которых обсыпалась штукатурка. В дырах виднелась обрешетка. Все девочки носили зеленые свитера и большие черные туфли. Волосы, заплетенные в косички, длиной зачастую не уступали ногам. Многие фигурки пинали мяч для соккера. Голову одной украшала диадема «Мисс Америки», насаженная на волосы, губы девочки разошлись в широченной краснопомадной улыбке. В доме все еще пахло жареным мясом, которое Айви приготовила перед тем, как уехать в Мозель и жить там с мамой, маленькой проказницей и мужем со сломанной спиной.

Именно в этом доме начнется американский период семейной жизни Ли и Марины. Они будут заниматься любовью в той спальне, что побольше, там же он будет ее бить. Там он будет лежать без сна после долгих дней, отданных сборке дверей, и задаваться вопросом, почему он до сих пор не знаменит? Разве он не старался? Разве не старался изо всех сил?

И в гостиной с истертым желчно-зеленоватым ковром на неровном полу Ли впервые встретит человека, которому мне посоветовали не доверять, благодаря которому у Эла оставались сомнения касательно версии стрелка-одиночки. Звали этого человека Джордж де Мореншильдт, и мне очень хотелось услышать, что они с Освальдом говорили друг другу.

Рядом с кухней у стены стоял старый комод. В ящиках хранились разнокалиберные столовые приборы и кухонная утварь. Я отодвинул его от стены и увидел электрическую розетку. Лучше и быть не могло. Я поставил лампу на комод и включил в сеть. Понимал, что до Освальдов здесь может поселиться кто-то еще, но не думал, что кому-то захочется при отъезде забрать с собой Пизанскую лампу. А если бы и забрали, в моем гараже имелся дубликат.

Самым маленьким сверлом я просверлил стену дома, придвинул комод, включил лампу. Она зажглась. Я собрал инструменты и покинул дом, заперев за собой дверь. Потом поехал в Джоди.

Позвонила Сейди, спросила, не хочу ли я прийти к ней на ужин. Предупредила, что будет только мясное ассорти, но пообещала торт на десерт, если у меня возникнет такое желание. Я пришел. Десерт ни в чем не уступал прежнему, однако что-то изменилось. Я почувствовал ее правоту. В кровати появилась швабра. Невидимая, как и джимла, монстр, которого Розетта углядела в моем автомобиле… но появилась. Невидимая или нет, она отбрасывала тень.





3




Иногда мужчина и женщина оказываются на перекрестке и топчутся там, колеблясь с выбором, понимая, что ошибка будет роковой… отдавая себе отчет, что потерять можно очень и очень многое. Так было со мной и Сейди безжалостно-серой зимой 1962 года. Мы вместе обедали раз или два в неделю и иногда по субботам ездили в «Кэндлвуд бунгалос». Сейди обожала секс, и мы не разбегались в том числе благодаря этому.