11/22/63

Ли Харви Освальд. Гнусный бродяга, пытавшийся изменить мир.





7




Воспоминания хлынули потоком, и я сидел в кабинке, жадно хватая ртом воздух.

Айви и Розетта с Мерседес-стрит. Темплтон, как и Эл.

Девочки-попрыгуньи: И всех вас, конечно, я тоже люблю.

Молчаливый Майк (Святой Майк) из магазина «Сателлитная электроника».

Джордж де Мореншильдт, рвущий на себе рубаху, как Супермен.

Билли Джеймс Харгис и генерал Эдвин А. Уокер.

Марина Освальд, прекрасная заложница убийцы, стоящая на пороге моей квартиры в доме 214 по Западной Нили-стрит: Пожалуйста, извините, вы не видели моего муха?

Техасское хранилище школьных учебников.

Шестой этаж, юго-восточное окно, из которого открывался наилучший вид на Дили-плазу и улицу Вязов, где она сворачивала к тройному тоннелю.

Меня затрясло. Я обхватил бицепсы пальцами, прижимая руки к груди. Левая — сломанная обмотанным войлоком обрезком трубы — заболела, но я не возражал. Радовался. Боль связывала меня с миром.

Когда дрожь утихла, я переложил в портфель незаконченную рукопись, драгоценную синюю тетрадку и все остальное. Уже потянулся к кнопке, чтобы вызвать Мелвина, но решил напоследок заглянуть в ящик. Нашел еще две вещицы. Дешевенькое обручальное колечко, купленное в ломбарде, чтобы подтвердить байку, с которой я собирался прийти в «Сателлитную электронику», и красную погремушку, принадлежавшую маленькой дочурке Освальдов (Джун — не Эйприл). Погремушка отправилась в портфель, кольцо — в брючный кармашек для часов. Я собирался выбросить его по пути домой. Если бы дело дошло до свадьбы, Сейди получила бы кольцо получше.





8




Стук по стеклу. Потом голос: «…в порядке? Мистер, вы в порядке?»

Я открыл глаза, поначалу не имея ни малейшего представления, где нахожусь. Посмотрел налево и увидел полицейского в форме, который стучал в стекло водительской двери моего «шеви». Тут до меня дошло. На полпути к «Эден-Фоллоус», уставший, взволнованный и объятый ужасом одновременно, я вдруг почувствовал, что сейчас засну, и тут же свернул к тротуару, благо нашлось свободное место. Случилось это около двух пополудни. С того момента, судя по солнцу, прошло порядка двух часов.

Я опустил стекло.

— Извините, патрульный. Я вдруг почувствовал сильную сонливость и решил, что лучше сразу остановиться.

Он кивнул:

— Да-да, спиртное именно так действует. Сколько вы выпили перед тем, как сесть за руль?

— Ничего. Несколько месяцев тому назад у меня была черепно-мозговая травма. — Я повернул голову, чтобы показать ему место, где не отросли волосы.

Отчасти его это убедило, но он все равно попросил дыхнуть. Тут уж убедился окончательно.

— Дайте взглянуть на ваше водительское удостоверение.

Я протянул ему выданное в Техасе.

— Вы не собираетесь сегодня ехать в Джоди?

— Нет, патрульный, я еду в северный Даллас. Сейчас живу в реабилитационном центре «Эден-Фоллоус».

Я вспотел. Надеялся, что если он и заметит, сочтет, что иначе быть не может, когда человек засыпает в автомобиле с поднятыми стеклами в теплый ноябрьский день. Я также надеялся — истово, — что он не попросит показать ему содержимое портфеля, который лежал на переднем пассажирском сиденье. В 2011 году я мог бы отказать ему в такой просьбе, сказав, что сон в автомобиле — не повод для обыска. Черт, там, где я остановился, даже счетчика не было. Но в 1963 году коп имел полное право на досмотр. Наркотики он бы не нашел, зато обнаружил бы крупную сумму наличными, рукопись с названием «Место убийства» и тетрадку с подозрительными записями о Далласе и ДФК. Меня отвезут в ближайший полицейский участок для допроса или в «Паркленд» на психиатрическое освидетельствование.

Коп постоял, здоровенный и краснолицый, словно нарисованный Норманом Рокуэллом и сошедший с обложки «Сэтеди ивнинг пост». Потом протянул мне водительское удостоверение.

— Хорошо, мистер Амберсон. Возвращайтесь в ваш «Фоллоус», и я советую вам сразу поставить автомобиль на стоянку и больше сегодня не садиться за руль. Вид у вас больной.

— Именно так я и собираюсь поступить.


В зеркало заднего вида я наблюдал, как он провожает меня взглядом. Я боялся, что засну снова еще до того, как он останется за поворотом. Причем отрублюсь безо всякого предупреждения, мгновенно, просто вырулю с мостовой на тротуар, может, задавлю пешехода или троих и закончу свой путь в витрине мебельного магазина.

Когда я наконец-то припарковался у своего маленького коттеджа с ведущим к входной двери пандусом, голова болела, глаза слезились, колено пульсировало… но мои воспоминания об Освальде оставались четкими и ясными. Я положил портфель на кухонный стол и позвонил Сейди.

— Я пыталась дозвониться до тебя, когда пришла домой после школы, но ты не брал трубку. Я волновалась.

— Зашел к мистеру Кенопенски поиграть в криббидж. — Без этой лжи я никак не мог обойтись. И предстояло запомнить все, что я говорю. Да и лгать следовало очень убедительно, потому что Сейди хорошо меня знала.

— Что ж, рада это слышать. — И потом, без паузы: — Как его зовут? Как зовут этого человека?

Ли Освальд. Едва не сорвалось с языка — она застала меня врасплох.

— Я… по-прежнему не знаю.

— Ты замялся. Я слышала.

Я ждал обвинения во лжи, так крепко сжимал трубку, что заболела рука.

— На этот раз ты едва не вспомнил, верно?

— Похоже на то, — осторожно согласился я.

Мы поговорили еще пятнадцать минут, и все это время я смотрел на портфель, в котором лежала тетрадка Эла. Сейди попросила перезвонить ей этим вечером, перед тем как я буду ложиться спать. Я пообещал.





9




Я решил вновь раскрыть синюю тетрадку после выпуска новостей «Хантли-Бринкли сообщают». Сомневался, что удастся найти что-то полезное. Последние, торопливые записи Эла информативностью не отличались. Он не думал, что «Миссия „Освальд“» затянется так надолго. Я, кстати, тоже. Путь к этому всем недовольному ничтожеству напоминал продвижение по заваленной деревьями дороге, а в результате прошлое еще и могло защищаться. Но я остановил Даннинга. Это вселяло надежду. У меня уже появились наметки плана, который позволял мне остановить Освальда, не попав в тюрьму или на электрический стул в Хантсвилле. И мне хватало причин для того, чтобы остаться на свободе. Главная из них проводила этот вечер в Джоди. Возможно, кормила Дека Симмонса куриным супом.

Я медленно продвигался по моей приспособленной для нужд инвалидов квартире, собирая вещи. Хотел, чтобы после моего отъезда от Джорджа Амберсона осталась разве что старая пишущая машинка. Я надеялся, что у меня есть время до среды, но если Сейди скажет, что Деку лучше и она собирается вернуться во вторник вечером, придется ускорить отъезд. И где мне прятаться, пока я не закончу свою работу? Очень хороший вопрос.

Фанфары возвестили о начале выпуска новостей. На экране появился Чет Хантли.

— После выходных, проведенных во Флориде, где президент Кеннеди наблюдал за испытательным пуском ракеты «Поларис» и навещал выздоравливающего отца, он провел трудовой понедельник, произнеся пять речей за девять часов.

Вертолет — «Морпех-один» — приземлялся под радостные крики толпы. Вот Кеннеди приближается к толпе, одной рукой приглаживая растрепавшиеся волосы, а другой придерживая галстук. Он шагал впереди агентов секретной службы, которым пришлось перейти на бег трусцой, чтобы не отстать. Я зачарованно наблюдал, как он протиснулся между оградительными барьерами и нырнул в ожидающую толпу, пожимая руки направо и налево. На лицах агентов читался ужас.

— Этот сюжет из Тампы, — продолжил Хантли, — где Кеннеди пожимал руки почти десять минут. Он доставляет массу хлопот людям, чья работа — оберегать его жизнь, но вы видите, как это всем нравится. И он идет им навстречу, Дэвид… при всей приписываемой ему отчужденности, он наслаждается обязанностями, которые налагает политика.

Кеннеди уже продвигался к лимузину, по-прежнему пожимая руки и иногда попадая в женские объятия. Его поджидал кабриолет с откинутым верхом, как две капли воды похожий на тот, что повезет ДФК из аэропорта Лав-Филд на встречу с пулей Освальда. Может, и тот самый. На мгновение на черно-белом экране в толпе промелькнуло знакомое лицо. Я сидел на диване и наблюдал, как президент Соединенных Штатов пожимает руку моему букмекеру из Тампы.

Понятия не имею, правду ли говорил Рот о сифилисе, который подхватил Эдуардо Гутиеррес, или только повторял пущенный кем-то слух, но тот заметно похудел, полысел, и в его глазах читалось недоумение, словно он не понимал, где находится, да и кто он такой. По обе стороны от Эдуардо стояли крепкие парни, одетые, как и агенты секретной службы, в строгие костюмы, несмотря на флоридскую жару. Через мгновение он исчез с экрана, и камера уже показывала Кеннеди, отъезжающего в кабриолете, такого уязвимого. Президент махал рукой и широко улыбался.

Экран заполнило морщинистое, обаятельно улыбающееся лицо Хантли.

— Не обошлось и без забавного момента, Дэвид. Когда президент входил в танцевальный зал «Интернейшнл инн», где ждали члены Торговой палаты Тампы, чтобы выслушать его речь… смотрите сами.

Когда Кеннеди вошел, махая рукой членам Торговой палаты, которые приветствовали его стоя, пожилой господин в тирольской шляпе и кожаных коротких штанах заиграл «Слава вождю» на огромном аккордеоне, который буквально подмял его под себя. Президент остановился, медленно повернулся к нему, а потом вскинул руки, как бы говоря: «Ну ни фига себе». И впервые я увидел в нем настоящего человека, каким уже хорошо представлял Освальда. В этой замедленной реакции, в этих вскинутых руках я увидел не просто чувство юмора, а высокую оценку удивительной абсурдности жизни.

Дэвид Бринкли тоже улыбался.

— Если Кеннеди переизберут, возможно, этого господина пригласят сыграть на инаугурационном балу. Возможно, «Польку пивного бочонка», а не «Славу вождю». Тем временем в Женеве…

Я выключил телевизор, вернулся к дивану и открыл тетрадку Эла. Пролистывая, продолжал видеть перед собой Кеннеди. И его улыбку. Чувство юмора. Чувство абсурда. Человек в окне шестого этажа книгохранилища ими не обладал. Освальд вновь и вновь доказывал, что менять ход истории — дело не для таких, как он.





10




Я с ужасом обнаружил, что пять из шести последних страниц записей Эла — о пребывании Ли в Новом Орлеане и его бесплодных попытках перебраться на Кубу через Мексику. Только на самой последней странице речь пошла о подготовке к покушению, и записи эти показались мне слишком поверхностными и небрежными. Эл, несомненно, знал эту часть истории наизусть и, вероятно, полагал, что будет уже поздно, если я не сумею остановить Освальда к третьей неделе ноября.

10.3.63. О. снова в Техасе. Он и Марина живут врозь. Она — в доме Рут Пейн. О. приезжает туда по выходным. Рут нашла О. работу в книгохранилище через соседа (Бюэла Фрейзиера). Рут называет О. «чудесным молодым человеком».

В рабочие дни О. живет в Далласе. В пансионе.