Укрощение

* * *
Воздух в сарае был затхлым, и когда она выдыхала, изо рта вырывался пар. Хельга плотнее запахнулась в пальто. Она знала, что для Юнаса и Марты эти ужины по пятницам были тоскливой обязанностью — это легко было заметить по их унылым лицам. Но эти ужины были для нее ориентирами в жизни, единственными моментами, когда она могла вообразить, что все они — настоящая семья.
Вчера поддерживать иллюзию оказалось труднее, чем обычно. Потому что это была именно иллюзия, бесплотная мечта. Так ей о многом когда-то мечталось. Когда Хельга повстречала Эйнара, он заполнил собой весь ее мир — широкоплечий, светловолосый, с улыбкой, которую она поначалу сочла нежной, и лишь потом поняла, что это нечто совсем другое.
Пожилая женщина остановилась перед машиной, о которой вчера говорила Молли. Она прекрасно знала, о каком именно автомобиле шла речь — будь она в возрасте внучки, тоже выбрала бы именно эту. Взгляд фру Перссон скользнул по силуэтам других автомобилей, хранившихся в сарае. Они стояли здесь, пустые, заброшенные, и постепенно ржавели.
О каждом из них хозяйка помнила, откуда он появился — помнила каждую поездку, предпринятую Эйнаром в поисках подходящего для восстановления объекта. Требовалось вложить немало труда, прежде чем машину можно было снова продать. Строго говоря, речь не шла о каких-то выдающихся доходах, но этого было достаточно для безбедной жизни, и ей никогда не приходилось волноваться из-за денег. По крайней мере, эту функцию ее муж выполнял — он всегда содержал ее и Юнаса.
Медленно оставив позади машину Молли, как она уже мысленно называла ее, Хельга подошла к большой черной «Вольво» с заметными пятнами ржавчины и разбитым передним стеклом. Эта машина могла бы стать прекрасной, если бы Эйнар успел ее отремонтировать. Стоило женщине закрыть глаза, и она видела перед собой лицо супруга, когда он возвращался домой с очередным разбитым авто на прицепе. По нему сразу было видно, удачно ли прошла поездка. Иногда Перссон отсутствовал только пару дней, иногда отправлялся в отдаленные районы Швеции и его не было около недели. Когда он въезжал во двор с лихорадочным блеском в глазах и пылающими щеками, жена сразу догадывалась, что он нашел то, что искал. Затем несколько суток, а то и недель Эйнар был полностью поглощен работой, а она тем временем могла посвятить себя Юнасу и хозяйству. Ей не надо было опасаться вспышек ярости, холодной ненависти в глазах мужа и боли, которую он ей причинял. Счастливые дни!
Прикоснувшись к машине, фру Перссон поежилась, ощутив кожей холод металла. Свет в сарае переместился, пока она бродила там, и теперь лучи солнца, проникавшие сквозь щели в стенах, упали на черную лакированную поверхность, отражаясь от нее. Хельга отдернула руку. Этот автомобиль никогда не оживет. Это мертвый предмет, место которому в прошлом. И она позаботится о том, чтобы все так и получилось.
* * *
Эрика откинулась назад на стуле для посетителей. Прямо от Вильхельма она поехала в тюрьму, почувствовав, что ей просто необходимо снова переговорить с Лайлой. К счастью, Ковальская успокоилась после утреннего разговора и согласилась снова встретиться со своей постоянной посетительницей. Может быть, она рассердилась вовсе не так сильно, как опасалась Фальк.
Теперь они вот уже некоторое время сидели друг напротив друга в молчании, и Лайла рассматривала писательницу не без тревоги во взгляде.
— Почему тебе пришло в голову встретиться со мной сегодня еще раз? — поинтересовалась она наконец.
Эрика быстро посовещалась сама с собой. Она не знала что ответить, но подозревала, что сидящая перед ней женщина захлопнется как ракушка, стоит только упомянуть о вырезках и о возможной их связи с преступлением самой Лайлы.
— Просто не могу забыть твои слова, — проговорила она наконец. — То, что это действительно был «Дом ужасов» — но не в том смысле, в каком думали другие. Что ты хотела этим сказать?
Ковальская посмотрела в окно:
— Зачем бы мне начинать это ворошить? О таком не хочется вспоминать.
 
— Понимаю. Но, учитывая тот факт, что ты принимаешь меня, я подозреваю, что тебе все-таки этого хочется. Может быть, было бы неплохо поделиться с кем-нибудь и тем самым переработать это в себе?
— Люди преувеличивают значение разговоров. Они часами просиживают у психотерапевтов и психологов, распахивают душу друзьям — считается, что малейшее событие должно быть проанализировано. Между тем некоторым вещам полезно оставаться взаперти.
— Ты говоришь о самой себе или о том, что произошло? — мягко осведомилась Эрика.
Отвернувшись от окна, Лайла взглянула на нее странным взглядом холодных синих глаз.
— Может быть, я имела в виду и то и другое, — ответила она. Ее короткие волосы сейчас казались еще короче — вероятно, ее только что постригли.
Фальк решила переменить тактику.
— Мы не так много говорили о других членах твоей семьи. Можем мы теперь пообщаться о них? — предложила она, пытаясь пробить брешь в той стене молчания, которой окружила себя Ковальская.
Ее собеседница пожала плечами:
— Ну да, можем.
— Твой отец умер, когда ты была еще ребенком, а вот с матерью у тебя были близкие отношения?
— Да, мама была моим лучшим другом.
Улыбка осветила лицо Лайлы, от чего она сразу стала выглядеть на несколько лет моложе.
— А твоя старшая сестра? — продолжила расспросы писательница.
Некоторое время заключенная сидела молча.
— Она давно уже живет в Испании, — ответила она наконец. — У нас никогда не было особенно тесных взаимоотношений, и она полностью отошла от меня, когда… когда все это случилось.
— У нее есть семья?
— Да, она замужем за испанцем, у нее сын и дочь.
— Твоя мать, как известно, вызвалась забрать к себе Петера. Почему Петера, а не Луизу?
Лайла рассмеялась жестким смехом:
— Мама ни за что не смогла бы взять к себе Девочку! А вот с Петером все было по-другому. Он и моя мать очень любили друг друга.
— Девочку? — Эрика с удивлением уставилась на Ковальскую.
— Да, мы ее так называли, — тихо ответила та. — Вернее, начал так ее называть Владек, а потом это имя пристало к ней.
«Бедный ребенок!» — подумала Фальк. Она изо всех сил пыталась сдержать свой гнев и сосредоточиться на вопросах, которые должна была задать.
— Так почему Девочка, или Луиза, не могла жить у твоей матери? — уточнила писательница.
Лайла посмотрела на нее с упрямством во взгляде:
— Просто она была ребенком, требующим особого внимания. Это все, что я могу сказать по этому вопросу.
Эрика поняла, что дальше не продвинется, и сменила тему:
— Как ты думаешь, что произошло с Петером, когда твоя мать… умерла?
Волна скорби накрыла лицо Ковальской:
— Не знаю. Он просто исчез. Я думаю… — Она сглотнула — казалось, ей трудно было подбирать слова. — Думаю, он просто не выдержал. Он никогда не обладал особо сильным духом, всегда был чувствительным мальчиком.
— То есть ты считаешь, что он мог наложить на себя руки? — Фальк постаралась сформулировать этот вопрос как можно более аккуратно.
Поначалу Лайла никак не отреагировала на ее слова, но потом медленно кивнула, не поднимая глаз.
— Но его так и не нашли? — спросила Эрика.
— Нет.
— Ты очень сильный человек, если выдержала столько потерь.
— Мы можем больше, чем думаем. К тому же куда денешься? — проговорила Лайла. — Я вообще-то неверующая, но где-то слышала, что Бог дает каждому ношу, которую тот в состоянии нести. Должно быть, он знал, что я могу вынести многое.
* * *
— Не только ты мог это сделать, а также привести в порядок все остальное. Я тоже умею держать в руках молоток. Но у нас другие приоритеты. Работа, время для общения с детьми — и друг с другом, не побоюсь этого слова. И какое значение имеет какая-то неповешенная картина? — Эрика села к мужу на колени и обняла его за шею. Он закрыл глаза, наслаждаясь ее запахом, который никогда не приедался. Повседневные заботы, конечно же, приглушили бурную влюбленность, но она, по мнению Хедстрёма, сменилась чем-то гораздо лучшим. Теперь это было спокойное и стабильное, но сильное чувство, и бывали минуты, когда он начинал пылать к своей жене не меньшей страстью, чем в предшествовавший этому период влюбленности. Только сейчас между этими моментами имелись чуть более продолжительные периоды — что, несомненно, являлось выдумкой природы с целью дать человечеству возможность совершить что-то полезное, а не проводить все дни в постели.